Маленький храм, расположенный в осетинском селении Нузал, занимает особое место среди средневековых памятников Северного Кавказа, являясь своеобразным феноменом в культуре восточнохристианского мира. Нузал находится в Алагирском ущелье Северной Осетии, на древней дороге, соединявшей Закавказье и предкавказские степи. Этот путь по своему значению конкурировал со знаменитой дорогой через "Ворота аланов" - Дарьял, и контролировавшие его феодальные фамилии, несомненно, относились к самым влиятельным и богатым в средневековой Осетии. Наиболее подробная публикация, посвященная нузальскому храму и содержащая исчерпывающую на момент издания библиографию, принадлежит В. А. Кузнецову.2 В указанном труде детально изложен весь круг проблем, связанных с нузальским памятником, а также приведен обширный иллюстративный материал.

Большую часть работы автор посвятил владевшему землями этой части Алагирского ущелья (Уалладжира, осет. - Уæлладжыр) колену (роду) Царазонта и его месту в социальной структуре Осетии. Этот род, как считают многие осетиноведы, был связан с аланской и грузинской правящими династиями. Высказывалось предположение, что к Царазонта имели отношение знаменитый Давид Сослан, а также известный по грузинским историческим хроникам "мтавар овсов" Ос-Багатар, погибший в 1306 или 1307 г.3

Когда в 1946 г. в интерьере памятника было обнаружено и исследовано мужское погребение, находившиеся в нем останки сразу отождествили с Давидом Сосланом. Эта точка зрения, высказанная Е. Г. Пчелиной (которой и принадлежит честь открытия), была подвергнута критике, но окончательного ответа на вопрос, кто же был захоронен в нузальском храме-мавзолее, до сих пор не найдено. В последних публикациях, касающихся памятника, разрабатывается версия (сформулированная В. А. Кузнецовым), что в храме был погребен упомянутый Ос-Багатар.

Этому герою принадлежит зафиксированная в летописях организация последней попытки военной экспансии осетин в Закавказье, когда в течение почти двадцати лет "овсы" удерживали за собой город Гори. В народной же памяти произошла контаминация нескольких одноименных личностей, живших в разное время, и уже к легендарному Ос-Багатару возводит свое происхождение большинство алагирских фамилий. Ему приписывали некоторые реликвии, хранившиеся в местных святилищах4, с ним же традиция связывала саму нузальскую церковь.5

Напомню, что нузальский храм (по-осетински "Нузалы аргъуан") представляет собой прямоугольное в плане сооружение, сложенное из грубого камня на сероватом известковом растворе и перекрытое ложным сводом (Илл. 1). Считается, что своеобразная форма памятника говорит о возведении здания местными каменщиками, хотя истоки строительной традиции не ясны, и указать более ранние аналоги представляется затруднительным.

Размеры внутреннего помещения нузальского храма (Илл. 2) очень невелики - ок. 180 на 420 см, его высота от современного пола до "перелома" свода - ок. 3,55 м, толщина стен - от 0,8 до 1 м. Ориентация алтарной части церкви - на северо-восток, с большим смещением к северу (далее, для удобства, стены именуются в соответствии с традиционной ориентацией алтаря, т. е. торцовую алтарную стену называю восточной, правую от входа - южной и т.д.). Входной проем расположен с западной стороны храма.

В северной, южной и восточной стенах имеется по небольшому окну. Алтарная часть храма была отделена от основного пространства - наоса - невысокой алтарной преградой, ныне не существующей (об этом см. ниже). В перелом свода отверстием внутрь помещения вставлен керамический сосуд-голосник, который В. А. Кузнецовым по извлеченным фрагментам был датирован золотоордынским временем.6

Особый интерес представляют росписи, покрывающие внутренние стены нузальской церкви. Фрески единовременны и однородны, никогда не поновлялись и не переписывались. Время создания росписи в работах различных исследователей предлагается в пределах от XII до XV в. Принятая в настоящее время датировка и самого храма и его внутренней декорации концом XIII - началом XIV в. принадлежит В. А. Кузнецову. Отмечая особо, что не является специалистом в области искусствоведения, исследователь в своей атрибуции опирался в основном на логические построения и разбор исторических источников.

Стилистический анализ изображений в нузальском храме затрудняет плохая сохранность красочного слоя - прежде всего утрата большей части личного письма. Тем не менее, все исследователи, писавшие о "Нузалы аргъуан", единодушно признают, что автор (или авторы) фресок принадлежал к грузинской художественной школе. Это подтверждается как грузинскими надписями, так и некоторыми иконографическими деталями, прямые аналоги которым известны исключительно в Закавказье (см. ниже).

Нузальские росписи я объединяю с памятниками монументальной живописи так называемой "группы Убиси". В этот круг входит неоднократно публиковавшаяся импозантная стенопись главного храма монастыря Убиси (Верхняя Имеретия) - собственно и давшая название группе, а также фрески церкви в Сори (Горная Рача) и недавно открытые росписи храма Богородицы в Дирби (около Гори в Шида Картли).

Указанные три памятника в различных работах датируют в пределах от начал а до второй половины XIV в. Представляется несомненным, что их "развитый" стиль указывает на время не ранее второй трети этого столетия.7 Возникновение таких высококлассных фресковых комплексов следует связывать с возобновлением активных грузино-византийских связей в период политического и культурного подъема Грузии, начавшегося после освобождения от татаро -   монгольской зависимости в правление Георгия VI (1314-1346 гг.). Живописный декор храма в Убиси является одним из центральных памятников грузинского искусства. Он выделяется своим качеством и развитой программой. Полагаю, что в его создании могли принимать участие мастера, получившие выучку в одном из византийских художественных центров. Нузальской же росписи, на мой взгляд, ближе фрески Сори, своей программой и иконографией во многом совпадающие с изысканным убисским комплексом, но, кажется, более простые по исполнению. В декорации нашего памятника очевидны и прямые пересечения с живописью Дирби, еще ждущей подробного исследования.

Несомненно, что автор стенописи храма в Нузале обладал хорошей профессиональной подготовкой и был знаком с высококлассными образцами. Тем не менее, в его работе очевиден налет провинциальности, который можно принять за "архаизацию". Вместе с тем, например, композиционную параллель образу св. Георгия на южной стене усыпальницы мы находим в памятниках живописи, созданных не ранее конца XIV в.8 В сложном развороте фигуры Великомученика проявилась тенденция к усилению "экспрессивного" начала в византийском искусстве эпохи Палеологов. Это признак того, что нузальские фрески не могли быть созданы ни в XIII, ни в самом начале XIV столетия, когда в грузинской живописи еще ощущались традиции "комниновского" стиля. Соответственно, я полагаю, что датировать роспись нузальского храма (как и приведенных выше памятников "убисской группы") следует не ранее второй трети XIV в. (допуская и третью четверть XIV столетия).

Фрески Нузала написаны на известковой штукатурке-левкасе, содержащей в качестве наполнителя рубленую солому и сверху покрытой тонкой (меньше миллиметра и без наполнителя) белой лощеной "грунтовкой". Левкас имеет толщину до 1 см и наложен на тонкую известковую обмазку-"побелку", нанесенную непосредственно на стенную кладку. При этом штукатурка, в целом сглаживающая поверхность кладки, повторяет крупные неровности и кривизну стен, что придает интерьеру "варварское" своеобразие. На северной стене по линии разгранки между регистрами росписи прослеживается так называемый "суточный шов", свидетельствующий, что на начальном этапе работа велась в технике фрески по сырой штукатурке (обычно затем живопись дорабатывалась клеевой или темперной краской). При этом, судя по наложению слоев левкаса, сперва была расписана верхняя часть храма.

Специфичной особенностью описываемого живописного комплекса является ограниченный набор исходных пигментов. Эту, в общем-то, очевидную при визуальном осмотре сдержанность палитры художника подтверждает сделанный во время консервации памятника в 1982-1983 гг. анализ пигментов.9 Их использовано только четыре - красная и желтая охры (обычные глины), сажа (простой древесный уголь) и известковые белила. Путем смешения получали промежуточные колера - коричневый из красной охры и сажи, зеленоватый - из сажи и желтой охры и т.п. Традиционный синий фон, на котором написаны композиции верхнего регистра (а также гиматий Спасителя, далматик архангела Гавриила, плащи Михаила и Евстафия, доспехи Георгия и т. п.), выполнен разбеленной сажей, но, благодаря противопоставлению теплым тонам, создается полное впечатление глубокого синего или голубого. В древнерусской иконописи для подобного состава, использовавшегося также как подкладка под холодные колера, существовал особый термин "рефть".

Ограниченность набора пигментов вполне характерна для многих как "народных", так и профессионально исполненных живописных комплексов и известна по всему миру (в том числе - по византийской провинции, в частности в Каппадокии). В Грузии это, например, росписи Мацхвариши (Верхняя Сванетия), Земо-Крихи (Горная Рача) и Икви (Тедзамское ущелье в Шида Картли). Относящиеся к концу XI в. фрески последнего этапа росписи Сентинского храма в западной Алании написаны на основе трех (!) пигментов - красной охры, сажи и белил. Росписи в Северном и Среднем храмах в Архызе, судя по сохранившимся фрагментам, также отличались ограниченностью палитры. В дополнение вспомним и целый ряд хорошо известных новгородских и псковских фресковых комплексов XIII-XV вв., которые аналогично написаны на основе четырех-пяти пигментов. Как отмечал И. Ф. Мамаиашвили, использование сдержанного колорита с преимущественным сочетанием серо-синих и красно-коричневых цветов "в основном характерно для росписей скромных небольших размеров сельских церквей, выполненных провинциальными мастерами... Это, по-видимому, объясняется ограничением доступных для художников красок, добываемых на месте".10 Тем не менее, важно отметить, что ощущения бедности колорита во фресках Нузала нет, что еще раз подтверждает высокий профессионализм художника.

Отмечу сразу, что, на мой взгляд, в росписи Нузала не прослеживается никаких отзвуков "местного языческого культа" - все выполнено в рамках восточнохристианской традиции. Размещение изображений абсолютно укладывается в систему, сформировавшуюся в Византии к XI в. и подчиненную символике литургического богослужения. Общая для всего восточнохристианского мира, эта система имела различные региональные особенности. Во фресковой декорации нузальской церкви прослеживаются мотивы, характерные для обширного региона византийского Востока, включавшего в себя Грузию и древнюю Аланию, а также Сирию, Палестину, Малую Азию, Крым и т.д.

Общая схема расположения фигур и сюжетов подчинена строгой симметрии относительно продольной оси храма (Илл. 3; 4). Фрески расположены двумя регистрами, разделенными красной линией разгранки. В верхнем регистре восточной части памятника располагается Деисус в окружении Небесного Воинства. В наосе храма второй регистр занимают симметрично расположенные композиции "Чудо Георгия о змие" на южной стене, и "Чудо Евстафия Плакиды" на северной. Эти композиции написаны на синем фоне (точнее, на "рефти"). С запада над входом весь щипец заполнен изображением "процветшего" креста, написанного красной охрой по белому фону. Ниже креста узкие заплечики по сторонам от дверного проема, как, видимо, и откосы двери, были заполнены орнаментом (сохранился фрагмент с юга). Кстати, ближайшие параллели этому орнаменту мне известны именно в Убиси, Сори и Дирби.

В нижнем регистре значительная часть росписи утрачена. Все изображения этого яруса написаны на белом фоне. Местами просматривается довольно свободный подготовительный рисунок желтой охрой (графья не прослеживается). Четыре из сохранившихся фигур нижнего регистра находятся в восточной (алтарной) части храма. Это поясные фронтальные изображения святых в богослужебных одеждах - два епископа и два диакона. Подписи с именами читаются у диакона на отрезке южной стены (он назван святым Романозом)11 и у епископа на восточной стене (Басили).

Остальные пять фигур в этом регистре (одна - с ребенком на руках) изображены в рост и располагаются единой группой на северной стене наоса. Они не имеют нимбов и представлены в трехчетвертном повороте с молитвенным жестом в сторону алтаря. Достоверно известны имена троих - Елиа (Илья), Фидарос и Сослан, причем последнее имя, судя по расположению надписи, относится к ребенку.

На противоположной, южной стене, пространство нижнего регистра почти полностью оголено от фресковой штукатурки. Вопрос о том, что же здесь было изображено, в литературе периодически поднимается, но окончательного ответа так и не найдено.

Место памятника в культуре Средневековья по сей день окончательно не определено. Все исследователи нузальского храма признают, что среди его фресок наиболее интригующей является "светская" композиция на северной стене (которую условно буду называть "ктиторской"). Но, несмотря на неоднократные попытки истолкования этих портретов, по сей день неясно даже, все ли изображенные - мужчины. Это само по себе демонстрирует общее состояние проблемы. Недостаток письменных источников позволяет исследователям строить различные версии интерпретации нузальского комплекса, многие из которых на самом деле не находят подтверждения. В предлагаемой работе не ставится целью ни атрибуция погребения, ни стилистический анализ живописи. Здесь будет рассмотрен лишь ряд архитектурных особенностей памятника и иконографических деталей росписи, важных для правильного суждения о "Нузальской часовне", но до сих пор не нашедших достаточного освещения.

Архитектурные формы и пространство интерьера.

Один из основных и самых спорных вопросов, касающихся нузальского храма, связан с мнением, что памятник был построен как склеп - "заппадз" или "языческое святилище", и лишь позже его переделали в христианское культовое сооружение. На первоначальном "языческом" назначении "Нузалы аргьуан" настаивает, например, М. Б. Мужухоев, категорично отрицающий христианское происхождение целого ряда родственных между собой вайнахских и осетинских "святилищ".12 А. Ф. Гольдштейн назвал храм возведенным над христианским захоронением "памятником в виде жилого дома", что является, как указывает исследователь, "древним обычаем у многих народов".13 Е. Г. Пчелина высказывала мнение, что первоначально это было "замаскированное убежище "хъаггæнæг" для сторожевой охраны левого берега ущелья" со стрельчатым лазом и щелевидными окнами для стрельбы из лука.14 Противоположной - "церковной" - точки зрения придерживаются В. X. Тменов и В. А. Кузнецов. По мнению последнего, нузальская церковь с самого начала строилась как храм-усыпальница и никогда "не претерпевала функциональных трансформаций".15

В числе аргументов нехристианского происхождения памятника приводится якобы "неканоничная" ориентация нузальского храма, алтарная часть которого обращена на северо-восток (а не на север, как утверждает М. Б. Мужухоев). На самом деле подобные "отклонения" очень часто встречаются в архитектуре всего христианского мира - строгая ориентация по сторонам света не была непременным условием при строительстве культовых сооружений - примеров тому множество повсюду. Кстати, наиболее распространено смещение алтаря именно к северу. Так, это отмечено в Тхаба-Ерды в Ингушетии, в Среднем и Южном храмах Нижнего Архыза. Восток в понимании средневекового человека означал точку восхода солнца над линией горизонта - при разметке плана продольная ось ориентировалась на первый луч восходящего солнца, и редко совпадала с магнитной осью Земли. Хотя этот вопрос исследовался в отношении русских памятников, то же самое известно по всему христианскому Востоку, т. к. "процедура закладки храма была более или менее единообразной и традиционной".16 Еще В. Б. Пфаф отметил, что "Нузал лежит в котловине, узком Касарском ущельи, среди отвесных высочайших скал, солнце здесь восходит поздно, а заходит рано".17 Поскольку горизонт и, соответственно, точка восхода скрыты горами, то верно определить направление запад-восток без специальных приборов вряд ли возможно. Понятно, что ориентация храма была установлена "на глаз", чем и можно объяснить отмеченную погрешность.

Нузальский храм нередко называют "часовней", хотя этот термин, как и сами такие сооружения (в современном понимании - без алтаря) не характерны для византийской эпохи. Скорее всего, в "Нузалы аргъуан" не было приписного духовенства, а богослужение здесь совершалось только в определенные дни года. Вместе с тем, оформление интерьера памятника прямо свидетельствует, что это была именно церковь (по крайней мере, на определенном этапе существования) - то есть здесь существовали все элементы, необходимые для проведения литургии, прежде всего преграда, алтарь и жертвенник-протесис. Правда, Е. Г. Пчелина, проводившая в августе 1965 г. раскопки "в пределах площади алтаря" (в 1946 г. был вскрыт только наос, в отчете названый "кафоликон"18), ни основания преграды, ни остатков других литургических устройств не отметила.19 В своих неопубликованных трудах исследовательница пишет, что правее ктиторских фигур стена носит следы перекладки, произведенной уже в пору существования росписи, возможно при нашествии Шаха Аббаса, во время которого в стене якобы был сделан пролом.20 Никакой закладки пролома сейчас не заметно, зато прекрасно прослеживается след примыкания к стенам храма алтарной преграды (на приводимой в данной работе схеме росписи показан штриховкой). Западнее фигур диаконов фресковая штукатурка обрывается по прямой вертикальной линии и хорошо видно, что штукатурный слой была "подмазан" к поверхности, перпендикулярной южной и северной стенам церкви.

Особенно ясно это читается с юга, правее образа Романа (Илл. 5); линия прослеживается до верха головы диакона, выше - утрата). На северной стене такой след сохранился на очень незначительном фрагменте левкаса у правого плеча диакона, а далее кладка открыта вплоть до красной вертикальной разгранки перед ктиторской композицией. Между восточным рваным краем этой разгранки и следом восточной поверхности преграды -46-47 см. На противоположной стене, где штукатурка утрачена, предшествовавший ей слой "побелки" обрывается примерно на том же уровне. Видимо, толщина преграды была ок. 40-45 см. Высота ее определяется предположительно - по остаткам "побелки" на северной стене и малозаметному следу на южной стене: на уровне волос диакона Романа имеется слабый "изгиб" линии, по которой обрывается штукатурка в месте примыкания. Этот след очень незначителен, но есть основания считать, что он отмечает верх преграды, которая, видимо, не доходила до разгранки между регистрами примерно на 14 см (в этом промежутке, кстати, не прослеживается и след "перехода" штукатурки на перпендикулярную поверхность). Соответственно, высота темплона составляла ок. 150 см от уровня современного пола (первоначальный пол был ниже).

Пространство между восточной стеной и темплоном было довольно узким (ок. 90 см. по южной стене, и ок. 80 см. - по северной). Важно отметить, что четыре фигуры святых епископов и диаконов были отделены преградой от основного пространства храма (наоса), и, соответственно, от остальных изображений нижнего регистра (т. е. от фигур без нимбов). Диаконы, написанные на северной и южной стенах, были практически не видны из наоса. С этой затесненностью, возможно, связана некоторая "эскизность" исполнения единственного сохранившегося в нижнем регистре лика (диакона Романа), письмо которого резко отличается от "личного" верхнего яруса.

Надо полагать, что преграда единовременна всей постройке - хотя со стенами она не перевязана, это не является свидетельством ее позднего происхождения. Особенностью строительной техники нузальского храма является то, что желтоватый строительный раствор редко выходит за границы швов. Он заполняет промежутки между блоками, сглаживая неровности - лицевая поверхность камней изначально была открыта. В месте же примыкания преграды частично сохранилась тонкая прослойка этого же раствора, заполнявшего шов между преградой и стеной, и полностью перекрывавшего поверхность камней. К сожалению, в результате многократных ремонтных работ XIX и XX вв. кладка внутри церкви была покрыта слоем обмазки, а промежутки между камнями (в том числе и по фасадам) заполнены известковым раствором, заменившим выветрившийся древний. Хотя в интерьере эту обмазку в основном удалили во время последней реставрации, все же оставшиеся поздние добавки сильно мешают обследованию памятника.

Преграда нузальской церкви была сложена уже после возведения стен, судя по всему - без заземленного фундамента - прямо на утрамбованном полу храма, поэтому ее основание и не было найдено при раскопках. Она представляла собой, видимо, упрощенный вариант византийского темплона без вертикальных колонок и космита-архитравной балки. Во всяком случае, никаких следов примыкания концов архитрава к стенам не прослеживается. Соответственно, проем преграды не имел перемычки и, видимо, не закрывался завесой. Отсутствие завесы вызывает недоумение, но в высокогорных кавказских храмах различных "отходов от канона" (впрочем, как и в данном случае, не принципиальных) достаточно много, что можно объяснять неизученной спецификой местного богослужения.

Если толщина нузальской преграды определена верно (40-45 см), логично допустить существование на ней с лицевой стороны неглубоких ниш и фресковой декорации - на преграде могли находиться написанные по штукатурке образа, к которым были молитвенно обращены фигуры в светских облачениях на стенах наоса. Хотя для современной российской богослужебной практики иконостасы с одним проходом (без диаконских врат) необычны, это не является чем-либо противоречащим восточнохристианскому уставу. В алтарную часть таких храмов входят только лица священного сана, имеющие право прохода через Царские врата. Вынос Евангелия и св. Даров во время литургии перед Малым и Великим Входом совершается не через боковые ("дьяконские") двери, а прямо через Царские врата. Престол нузальского храма располагался вплотную к восточной стене, а протесис, скорее всего, традиционно находился в северной части алтарного пространства. По мнению А. Ю. Виноградова, во время посещения Нузала изложившего мне свои предположения по поводу литургических устройств "Нузалы аргъуан", не исключено, что приготовление св. Даров осуществлялось в нише, которая могла находиться на преграде со стороны алтаря т. к. протесисы вне алтаря к XIV в. уже не встречаются).21 Допустимо также, что имелась и симметричная южная ниша, возможно использовавшаяся как сидение для священнослужителя (которому, в соответствии с литургическим чином, в определенные моменты службы предписано "седание"). На широкую же поверхность преграды могли устанавливать необходимые для богослужения светильники.

Примеры алтарного пространства с одним проходом и примыкающим к стене престолом встречаются на Ближнем Востоке, Балканах, в Крыму и Закавказье (в том числе и в действующих в настоящее время храмах), но известны, в частности, и по русскому домонгольскому материалу.22 В России к XVII веку отсутствие северных диаконских дверей в иконостасе воспринималось как отход от нормы, что отразилось, например, в сделанном русскими послами описании церкви в Тушетии: "а жертвенника и северских дверей нет...".23 Вместе с тем обязательное присутствие боковых врат в иконостасе - это результат довольно поздней богослужебной редакции. В Нузале же мы видим один из древних вариантов византийской алтарной преграды, сохранившийся в восточной традиции по сей день.

Уже говорилось, что непосредственно по кладке проложен тонкий слой жидкой белой извести, хорошо заметный в местах утраты фрескового левкаса, который от "побелки" легко отслаивается. Эта прослойка отсутствует только в месте примыкания преграды. Можно допускать, что сначала храм был побелен изнутри, и какое-то время существовал без росписи, хотя и с алтарной преградой. Но, скорее всего, "побелка" наложена для лучшего сцепления левкаса с кладкой. Кстати, тонкий слой известки, видимо специально проложенный под фресковую штукатурку, мной прослежен и в Зругском храме.24

Не я первый обратил внимание на отпечаток преграды на стене нузальской церкви. Этот след отметила и искусствовед К. А. Берладина, правда об алтарной преграде она не пишет. В архиве исследовательницы хранится калька с прорисью композиций северной стены (Илл. 6).25 На месте примыкания преграды написано: "каменная перекладка входа в алтарь". Следует полагать, что преграда была разобрана уже в "синодальный" период существования храма, когда на ее место был установлен отмеченный В. С. Толстым новый иконостас "писанный на холсте и имеющий один вход через царские двери".26

Кстати, погребение, исследованное Е. Г. Пчелиной, сильно смещено к западной стене, т. е. было совершено с учетом алтарной преграды. Это в очередной раз опровергает версию, что перед нами типичный осетинский "склеп с открытой поминальной камерой и впущенным в материк погребением"27, позже якобы переделанный в "часовню". Захоронение было совершено именно в христианском храме - в его наосе, и именно в соответствии с христианским обрядом: как указывает Е. Г. Пчелина - "головой на запад - лицом на восток".28

О первоначальном предназначении постройки для литургического богослужения свидетельствует и вставленный в "шелыгу" свода сосуд-голосник. Применение голосников восходит к античности и было распространено по всему христианскому миру. Эти сосуды главным образом использовались для облегчения веса перекрытия, но очень часто они вставлялись в кладку отверстиями внутрь помещения для улучшения его акустических свойств (хотя вовсе не являлись обязательной деталью интерьера).29 Такие сосуды-резонаторы имеются в Среднем храме Нижнего Архыза и в Шоанинском храме, а также во многих памятниках грузинской школы, например, в своде колокольни Гергетис Самеба в Хеви (около Казбеги) и в Зругском храме. В Нузале голосник всего один, он расположен отверстием внутрь помещения непосредственно над алтарной частью. Очевидно, что в данном случае никакой речи об облегчении свода идти не может - сосуд служил резонатором - внутри усыпальницы проводились службы. Нет также никаких сомнений, что голосник был вмонтирован в процессе строительства, а не позже - сомнительно, чтоб ради столь второстепенной детали стали разбирать кладку свода.

Кроме того, уже отмечалось (не мной), что все проемы в памятнике первоначальны. Во всяком случае, визуально следы их позднейшей пробивки не заметны, в склепах же, с которыми памятник постоянно сравнивают, окон не бывает, что отметил В. А. Кузнецов.30

Вообще, автор этих строк не видит в нузальском храме какого-либо элемента, противоречащего правилам канонического христианского строительства. Перед нами вполне традиционная, только совсем маленькая, однонефная базилика, каких множество по всему византийскому миру, в том числе в Грузии и западной Алании. Пожалуй, основное, если не единственное, отличие нузальского памятника от подобных храмов - это конструкция перекрытия его удлиненного пространства. Именно высоким ложным сводом и сланцевыми полочками снаружи определяется некоторая необычность внешнего облика сооружения, что стало причиной постоянных сравнений "Нузалы аргъуан" со склепами. Но такое устройство перекрытия - не более чем свидетельство работы местных зодчих. Выбор конструкции и формы верхней части храма - это вопрос не каких-то "узаконенных" правил, а технического потенциала строителей и финансовых возможностей заказчиков.

Не смущают же никого пещерные церкви, также не имеющие "каноничного" завершения. Отвлекаясь, отметим, что на поздневезантийский период (да и на более раннее время) практически не известно текстов, регламентирующих храмостроительство - и их действительно не было. Как верно указывает И. Л. Бусева-Давыдова, "теоретически православный храм может иметь любую конструкцию и любой внешний облик. То, что современные авторы, говоря о храмостроении, называют «каноном», в действительности является традицией, не имеющей канонического основания".31 Именно использованием привычных форм объясняется сходство "Нузалы аргъуан" с другими местными постройками (также как, например, деревянные клетские церкви похожи на избы, чему прекрасным примером служит Реком). Замечу, что если бы описываемый памятник был перекрыт стропильной конструкцией или обычным коробовым сводом, то споры о его первоначальном "языческом" назначении вряд ли бы возникли.

Нет никакого противоречия православному храмостроительству и в отсутствии полукруглого алтаря. Грузинские храмы с "плоскими" алтарями распространены и хорошо известны, что отмечалось В. А. Кузнецовым. Алтарные части таких сооружений чаще всего перекрывались полукуполами-конхами на тромпах. Вместе с тем зальные храмы, совсем не имеющие конхи и перекрытые только коробовым сводом (или стропилами), известны в христианской архитектуре с древнейших времен. Это, в частности, храмы в Бюракане, в монастырях Гтчаванк и Гтич в Армении32, также церкви с прямоугольными алтарями в Верхнем Чирюрте в Дагестане, которые связывают с многочисленными памятниками христианского Востока от Сирии и Месопотамии до Средней Азии и Закавказья.33

Из грузинских "бесконховых" храмов могу назвать зальную церковь Архангелов в сванском селении Цвирми (IX в.)34, а также церковь-усыпальницу семейства Ласуридзе в монастыре Сапара (или Сафара) в южной провинции Грузии Самцхе-Саатабаго (нач. XIV в.)35. Известны многочисленные боковые придельные храмы с подобной конструкцией алтаря в так называемых "трехцерковных" (двухпридельных) базиликах: их, например, мы встречаем в монастыре Убиси (XII в.), в церквях селений Хциси (северный придел, 1002 г.) и Згудери (X-XI вв.). Правда, в основном приведенные примеры более ранние. Но и в поздней архитектуре Грузии (XVII-XIX вв.) алтари без конхи являются весьма распространенным явлением. Это свидетельствует о том, что форма алтарной части нузальского храма не является чем-либо необычным и может объясняться как небольшими размерами постройки, так и "неумением" каменщиков, не принадлежавших к центральной строительной традиции Закавказья.

Остается неясным происхождение двух вертикальных швов на восточном фасаде памятника. Они напоминают заложенный большой проем или нишу, низ которой находится на высоте почти 2-х метров над уровнем земли и пола. Со стороны интерьера стена покрыта штукатуркой с росписью, а на фасаде промежутки между камнями промазаны современным раствором, что препятствует тщательному обследованию кладки. Попытки объяснить происхождение этих швов, предпринятые Е. Г. Пчелиной, М. Б. Мужухоевым и В. А. Кузнецовым, одинаково не дают окончательного ответа. Е. Г. Пчелина высказывала предположение, что это лаз в «замаскированное убежище "хъаггæнæг"». Но такая версия кажется фантастичной, тем более что аналогий тому неизвестно не только в Осетии, но и по всему кавказскому региону. Не менее сомнительна и другая точка зрения, также предложенная Е. Г. Пчелиной и повторенная М. Б. Мужухоевым - что памятник представляет собой перестроенный "склеп с открытой поминальной камерой и впущенным в материк погребением", а указанные швы - это след переложенной "поминальной камеры". М. Б. Мужухоев считает аналогией относительно немногочисленные вайнахские, а также осетинские (известные исключительно в Тагаурии и только полуподземные) склепы с поминальной камерой, либо с "притвором" или "портальные" - с арочным оформлением фасада.36

Такие ниши или камеры имеют только три стены. Отсутствует одна из торцовых стен, и это - вход в камеру, выглядящий как широкая арка, причем открытые "притворы" или ниши "являются как бы наружным продолжением «ложного свода» камеры".37 Подобную арку никак нельзя назвать "лазом" - ширина "входного проема" определяется расстоянием между боковыми стенами склепа. В Нузале же существовали все четыре стены, и проем в камеру выглядел бы именно как широкий лаз, проделанный в восточной торцовой стене. При этом изнутри по сторонам от предполагаемого лаза имелись бы заплечики, образованные отрезками восточной стены, чего в указанных вайнахских и тагаурских примерах не бывает. Очень важно отметить, что и датировка таких склепов по сравнению с нузальской церковью значительно более поздняя.38

В. А. Кузнецов, приводя убедительную аргументацию против версии о перестройке храма из склепа, предположил, что это была ниша "для помещения в нее плиты с изображением ктиторов, как это можно видеть на фасаде храма Тхаба-Ерды в Ингушетии, либо в качестве киота для иконы".39 Как известно, резные блоки в Тхаба-Ерды - это часть декора храма грузинской школы, который неоднократно перестраивался, и блоки перемещены со своих первоначальных мест. Напрашивается сразу ряд вопросов. Почему в нузальском храме больше нет резных деталей? Кто плиту вынул, а если она выпала сама, то куда пропала - почему не была установлена на место или сохранена? Ведь, судя по всему, к "Нузалы аргъуан" всегда относились с почтением. Красноречиво и отсутствие параллелей среди местных памятников. И, в конце концов, когда, а, самое главное, зачем ниша была так тщательно и аккуратно заложена заподлицо с поверхностью стены? Не могут ли здесь иметь место следы каких-то изменений в процессе строительства или просто совпадение промежутков между блоками, случайно "выстроившихся" в одну линию? Тем более что форма перекрытия предполагаемого проема или ниши четко не прослеживается.

Впрочем, известно, что в конце 1830-х гг. производился ремонт храма с восстановлением разрушенной кладки40, тогда и могли для "благообразия" заложить нишу. Но старый строительный раствор между камнями предполагаемой закладки (там, где он вычленяется среди поздних добавлений) визуально кажется аналогичным первоначальному древнему. В любом случае, версия В. А. Кузнецова представляется наиболее предпочтительной. Я присоединяюсь к точке зрения Владимира Александровича, что здание с самого начала сооружалось как храм, и полагаю, что происхождение этих швов следует увязывать именно с храмовыми функциями памятника. Описанная проблема еще долго будет вызывать споры - для окончательного ее решения необходимо проведение зондажей кладки и сравнительного анализа раствора.

Кстати, порог входного проема нузальской церкви изначально был выше, на что указывают выступающие снизу блоки, в настоящее время тщательно покрытые реставрационной обмазкой, но хорошо различимые на старых фотографиях (Илл. 7). Следует полагать, что проем увеличили при одном из ремонтов храма в XIX в. Порог был выше на два ряда камней - как минимум на 40 см, притом, что и в настоящее время он заметно поднят над уровнем пола (который, в свою очередь, был еще ниже). Верх же и ширина проема (по мнению М. Б. Мужухоева "не производящего впечатления древнего"41) первоначальные, судя по незначительным фрагментам фресок, сохранившимся на южном дверном откосе, в том числе под самым "косяком". Столь небольшие входные проемы встречаются как в средневековых сакральных, так и в гражданских постройках по всему миру, что часто определяется практическими целями.

Единственный и очень невысокий вход имеет крупный храм Опиза в Кларджети, что связывают с оборонными функциями.42 Так называемая "дверь покорности" в храме Рождества в Вифлееме сделана очень низкой якобы для того, чтоб в него не могли проехать иноверцы на конях. Высокий порог нузальской усыпальницы вызывает в памяти входные проемы церквей "дигорской группы" (хотя надо признать, что предлагаемые аналогии поздние). Имеются в виду два сооружения в Дигорском ущелье (связанном, кстати, перевалом с Алагирским). Это "Сатайи Обау" у могильника Донифарс-Лезгор и "Юз Дзуар" в Галиате.43 В указанных сооружениях эти очень небольшие (но крупнее лазов в склепах) проемы подняты на высоту почти метра над уровнем земли. Такая неудобная в нашем понимании форма входа, скорее всего, связана с частным характером богослужения и закрытостью этих фамильных молелен от посторонних. Приходит на память отмеченная в XVIII в. Я. Рейнеггсом "таинственность", которой покрывали свои обряды осетины: "Крещенный и мусульманский осе делает из своих старинных торжественных и суеверных обрядов тайну и язычнику никогда не открывает таковых. Он никогда даже не покажет предмет своего поклонения, под которым он подразумевает духа или бога, никому, даже своему ближайшему кровному родственнику...".44

Значение архитектурных форм нузальского храма в том, что из сохранившихся памятников - это древнейшее более или менее датированное сооружение Северного Кавказа, перекрытое "ложным" сводом и имеющее сланцевые "полочки" по внешним скатам кровли. Сравнивая формы "Нузалы аргъуан" с архитектурой наземных (именно наземных!) склепов, всегда следует учитывать, что сохранившиеся погребальные сооружения такого типа вряд ли были построены ранее XVI в. Представляется затруднительным указать на подобные памятники "местной традиции", которые следует уверенно относить к предшествующему периоду. Выступающие между рядов кладки сланцевые плиты-полочки характерны именно для поздней архитектуры горских народов Северного Кавказа и Восточной Грузии (Пшав-Хевсуретии и Тушетии). Такие плиты обычно располагаются несколькими рядами и играют не только и не столько декоративную роль, сколько служат "водосливами" или "капельниками", защищающими кладку от намокания. Это своего рода вариант лещадного кровельного покрытия, вероятно, порожденный крутизной ложных сводов.

Более пологие своды или стропильные конструкции покрывали положенными внахлест сланцевыми плитами, державшимися за счет собственного веса (такие кровли распространены по всему Кавказу). Для сильно покатой поверхности ложного свода нашли остроумный способ закрепления "лещади" между рядами кладки, что и породило экзотичный облик сооружений. Надо отметить, что в "Нузалы аргъуан" на каждом склоне свода только по одному ряду выступающих плит. Расположены они по линии перелома со стены на кровлю и более напоминают карниз. В нашем памятнике "полочки" кажутся бесполезным элементом с точки зрения практики, но при этом они, расчленяя фасады, вносят в лаконичную архитектуру усыпальницы элемент тектоники. Хотя "свод в экстерьере неоднократно перекладывался, и его облик мог быть искажен"45, дополнительных рядов плит выше по скатам свода, скорее всего, не было изначально. Если это так, то возникает вопрос: можно ли уверенно считать полочку-карниз нузальского храма тем же самым архитектурным элементом, что и "капельники" у склепов и башен?

Итак, сравнивая нузальскую церковь со склепами, мы находим больше отличий, чем черт сходства. Подобие заключается только в конструкции свода и наличии погребения. Остальное; характер этого погребения (грунтовое), присутствие световых проемов, "правильная" ориентация по сторонам света, голосник, ранняя датировка, и, наконец, преграда и фрески - все это "отталкивает" "Нузальскую часовню" от склепов. Конечно, памятник мог изначально иметь какие-либо иные функции, но этому нет серьезного подтверждения. Версия о "дохристианском прошлом" нашего храма слишком умозрительна - она возникла из-за внешнего сходства со склепами и основана на распространенном в советской историографии поиске языческих основ в христианских (и не только христианских) памятниках.

К системе росписи.

Вернемся к фресковым изображениям на стенах храма. Напомню, что в нижнем регистре изображения делятся на две группы. Во-первых, это фигуры в светских костюмах, не имеющие атрибутов святости. Они расположены на северной стене и представлены в рост. Другая группа - это полуфигуры священнослужителей с нимбами, размещенные по трем стенам в восточной части храма. Причем, как уже указывалось, от остальных композиций в нижней части росписи изображения лиц священного сана были отделены алтарной преградой. Согласно версии В. А. Кузнецова, все сохранившиеся фигуры этого регистра являются представителями колена Царазонта (в том числе одетые в богослужебные облачения и имеющие нимбы). В целом же, как считает ученый, здесь представлен "генеалогический" ряд правящего алано-осетинского рода, охватывающий два с половиной столетия. При этом исследователь опирался на работу И. А. Лолашвили, в которой сделана попытка идентификации "светских" изображений описываемой росписи и окончательно отведена версия о связи усыпальницы с именем Давида Сослана. Надо отметить, что ни И. А. Лолашвили, ни В. А. Кузнецов о существовании алтарной преграды в нузальской церкви не знали. По их мнению, там, где мы видим след примыкания темплона, должны были находиться ныне утраченные изображения ктиторов или святых.46

Атрибуция И. А. Лолашвили и В. А. Кузнецова была основана, прежде всего, на прочтении надписей около фигур, частично совпавших с именами, упомянутыми в двух связанных с историей Осетии и Грузии письменных источниках. Эти источники - "генеалогия правящих династий феодальной Алании XI-XII вв."47, заканчивающаяся на "сыне царя овсов" Давиде Сослане, а также загадочная "нузальская стихоэпитафия", которая якобы была написана на стене церкви (текст "эпитафии" приводится далее).

Тогошвили, свободно владевшего грузинскими письменными источниками, данная схема является результатом фальсификации XVIII в., связанной с династическими интересами рода Багратиони.48 Согласно этому тексту, скончавшийся в 1205 или 1207 году Давид Сослан был потомком грузинского царя Георгия I Багратида и "дочери царя овсов" Альды, живших в XI в. У Альды был сын Дмитрий, после гибели которого Альда вместе с его сыном Давидом бежала в Осетию. "Здесь Давид был усыновлен; он женился на принцессе царской крови. От Давида родился Афон, от Афона Джадарон, от Джадарона Давид Сослан, муж знаменитой Тамары".49

Другого из упомянутых выше источников, так называемой "эпитафии" ("нузальской надписи", "нузальского стихотворения"), якобы имевшейся в храме, в середине XIX в. уже не существовало, но ее текст неоднократно публиковался. Известно несколько вариантов этого произведения, написанного на грузинском языке. Они отличаются в деталях, не меняющих общего смысла. В тексте "эпитафии" очевидны фольклорные истоки; древнее ее происхождение также до сих пор вызывает споры. Привожу один из переводов, опубликованный В. А. Кузнецовым: "Нас было 9-ть братьев - Царазоновы - Цахиловы: Ос-Багатар, Давид и Сослан - с 4-мя царствами борющиеся. Фидарос, Долароз, Сокур - Георгий, с презрением на врагов взирающие. Братья наши Исаак, Романоз и Басил сделались добрыми рабами Христа (монахами). Мы содержим в 4-х углах узкие проходы дорог. В Касаре имею укрепление и сабаже (заставу), здесь содержу двери моста, о будущем обнадежен, в настоящем благополучен. Руды золота и серебра имею в таком обилии, как вода. Покорил кавказцев, противустал 4-м царствам (народам). У грузинского (батони) князя похитил сестру, не оставил своего рода; настиг меня, клятвою обманул, наложил на себя вину мою (грех). Багатар утонул в воде, войско осетин истреблено".50

Итак, по мнению В. А. Кузнецова, на стене усыпальницы мы видим изображение представителей мужской линии аланской правящей фамилии, часть из которых упомянута в "генеалогии", а часть - в "эпитафии". Среди фигур нижнего яруса исследователем были выделены "группа генеалогических предков", "группа выдающихся воинов" и "группа первосвященников".51 Интерпретация уважаемого ученого такова: начиная от входа расположены показанные в рост Давид (сын Георгия I и Альды, самый старший в ряду, но позади всех), Афон (Атон), Джадарон (предположительно) и Сослан, на котором родословие из "Картлис Цховреба" заканчивается (на фреске он почему-то представлен младенцем). Это - "группа генеалогических предков". Далее расположены жившие в последующее время члены того же рода Фидарос и Елиа, возможно бывшие братьями. Причем впереди ряда - похороненный в храме младший из "братьев" Ос-Багатар, в подписи названный своим христианским именем - "Елиа" (как считает исследователь,"... номинация "Ос-Багатар" - не личное имя, а титул военного вождя осетин..."52). Эти две фигуры, также показанные во весь рост - "группа выдающихся воинов". Затем, согласно указанной версии, расположена "группа первосвященников" - полуфигурные изображения четырех священнослужителей - упомянутые в "эпитафии" Исаак, Романоз и Басил, сделавшиеся "добрыми рабами Христа" (что трактуется как указание на их монашество), и Сокур, "грозно встречавший врага", но почему-то представленный диаконом.

Такая трактовка фигур первого регистра, несмотря на очевидные противоречия, была поддержана в работах ряда авторов.53 Четыре подписи на фресках действительно совпадают с именами, упомянутыми в "эпитафии" (Сослан, Фидарос, Басили, Романоз). Однако достаточно общих знаний по системе внутренней декорации восточнохристианского храма, чтоб придти к однозначному выводу, что расположенные в алтарной части нузальской церкви изображения священнослужителей с нимбами (в их числе как раз Басили и Романоз) к Царазонта не имеют никакого отношения. Все четыре поясные фигуры без малейшего сомнения персонифицируются в соответствии с классическим византийским каноном храмовой росписи и соотносятся с расположенным выше Деисусом.

Прежде всего, вспомним, что полуфигуры священнослужителей, единственные из всего ряда в нижнем регистре имеющие нимбы, были отделены от наоса преградой и, соответственно, находились в сакральном пространстве алтаря. Как известно, по крайней мере, с XI в. общий принцип оформления алтарной части храма следовал единым правилам и сохранялся почти без изменений в течение многих столетий по всей восточнохристианской ойкумене. Верхнюю часть алтаря (обычно это конха) непременно занимало изображение Спасителя или Богоматери. Размещение в этом месте Деисуса характерно, прежде всего, для храмов восточных областей империи и связанных с ними регионов (в том числе Кипра, Малой Азии, Закавказья и Крыма), хотя встречается по всему христианскому миру. Как отмечает Ш. Я. Амиранашвили, "в тех грузинских и каппадокийских стенописях, где трехчастный Деисус занимает полукупол главной апсиды, отдельное изображение Страшного суда отсутствует.

Это обстоятельство, несомненно, указывает на определенную догматическую связь композиции Страшного суда и Деисуса".54 Интересную параллель нузальским фрескам в композиционном построении и программе росписи (правда, более раннюю - XI в.) мы встречаем в сванском храме Джграага - св. Георгия "в полях в четырех километрах к югу от высокогорного селения Адиши Ипрарской общины".55 В этой миниатюрной постройке изображения размещены всего в один регистр: в апсиде написан трехфигурный Деисус, на боковых стенах и склонах свода - обращенные к алтарю всадники Георгий (справа) и Феодор (слева), а на западной стене над входом - мучения грешников в аду. Иных изображений на стенах храма нет, и, кажется, в Грузии более "краткой" росписи не встречается. Очевидно, что все фигуры здесь подчинены единой программе (образы конных мучеников логически связаны с апокалиптической темой, о чем будет речь ниже). Фресковый декор Адиши является лапидарным изображением Второго пришествия, что согласуется с приведенным высказыванием Ш. Я. Амиранашвили.

Именно трехчастный Деисус мы видим в верхнем регистре алтаря нузальской церкви. Причем изображение Христа дано по пояс, и по масштабу оно значительно крупнее фигур предстоящих. Аналогичная разница в масштабе деисусных фигур известна в памятниках Закавказья, Малой Азии, Крыма (и даже Западной Европы). Возможно, здесь нашли отражение древние традиции восточного искусства, но в нузальском варианте это можно объяснить и стремлением художника сохранить монументальность, вписав образ Спасителя в непривычный по форме щипец восточной стены.56 Важно отметить, что нузальский Деисус представлен в варианте, известном исключительно по алтарным конхам грузинских храмов (причем в основном сванских): Христос с предстоящими Богородицей и Иоанном Предтечей окружены Ангельским Воинством. В Нузале эта сложная по символике композиция, основанная на пророчествах о Втором пришествии Христа57, размещена, за неимением привычной полукупольной конструкции, по восточному щипцу и примыкающим к нему отрезкам свода. Сонм ангелов в данном случае передан несколько утрированно - между нимбами архангела Михаила и Богородицы (Илл. 8), а также Гавриила и Предтечи видны верхние части двух кучерявых голов с характерными ангельскими повязками. Хотя изограф мог ограничиться только двумя фигурами ангелов (вернее, изображениями возглавляющих иерархию Сил Бесплотных архангелов Михаила и Гавриила), он "втиснул" дополнительные головы на второй план. Эта деталь явно играет принципиальную роль: автор росписи стремился показать не просто двух охраняющих престол Господень архангелов-протоспафариев, а все ангельские чины: "предстоят Тебе тысящи архангелов и тмы ангелов, херувими и серафими, шестокрилатии многоочитии, возвышающийся пернатии...".58 При этом надо было вместить столь многосоставную и сложную по смысловому наполнению сцену в ограниченное по площади и непривычное по форме пространство. Из-за нехватки места образ ангельского сонма, точнее - Сил Небесных, сведен до уровня знака, но этой "дополнительной" деталью-символом была подчеркнута эсхатологическая направленность композиции, соответствующая погребальному назначению храма.

Кстати, фигуры архангелов в нузальской росписи выступают за пределы, "ограниченные" алтарной преградой. Какого-либо противоречия традиции в этом нет - "сакральное зонирование" храмового пространства всегда воспринималось довольно условно. Подобным образом, например, в небольших храмах Ипрари, Пхотрер и Жибиани (Верхняя Сванетия) изображения архангелов, связанные по содержанию с Деисусом в конхе, вообще полностью вынесены на свод наоса.59

Независимо от количества регистров росписи, в нижней части алтаря практически неизменно изображали ряд святителей в епископских облачениях, как бы соучаствующих в литургии одновременно с присутствующими в храме. Одним из символических значений этой композиции является преемственность Церкви непосредственно от Христа. Святители могли быть изображены в полный рост и по пояс, фронтально, либо в трехчетвертном повороте. В нашем случае фигуры поясные и фронтальные, подобно, например, декорации небольших апсид "Каранлык килисе" в Гёреме (Каппадокия, XI-XII вв.), или сванских храмов Лагурка (XII в.) и Барбал в Хе (XIII в.; здесь, кстати, в конхе написан Деисус с Ангельским Воинством, Илл. 10). Святительский ряд сфронтальными изображениями по крайней мере с XI в. распространен повсеместно, но для XIV в. выглядит уже несколько архаично. Как известно, в конце XI столетия появляется "альтернативный" вариант-сцена "Служба святых Отцов" ("Поклонение Жертве"), не имеющая принципиального догматического отличия от фронтальной композиции, но более сложная по построению.

В "Службе" отцы Церкви изображаются в трехчетвертном повороте и с образом "Жертвы" в центре. К XIII в. из указанных двух "версий" "Служба святых Отцов" становится преобладающей.60 Именно ее мы видим в грузинских росписях Бертубани, Озаани, Сапара, Убиси, Сори, Дирби и т. д., как вообще в подавляющем большинстве восточнохристианских фресковых циклов этого периода. Но в тесной нузальской усыпальнице был выбран более краткий вариант, и это, полагаю, связано с чисто декоративным осмыслением задачи и во многом продиктовано недостатком места.

Количество фигур в святительском ряду может быть разным, что также зависит от размера храма, но в центре непременно помещали творцов важнейших литургических текстов Отцов Церкви Василия Великого и Иоанна Златоуста. Их изображения мы и видим на восточной стене нузальской церкви по сторонам от окна. Эти образы настолько обычны именно для алтарной части храма, а иконография до такой степени традиционна, что их нетрудно идентифицировать даже в случае полной утраты надписей и ликов. Святители одеты в епископские одежды - фелони с омофорами, а в руках держат закрытые кодексы.

Епископ Кесарии Каппадокийской Василий Великий всегда изображается как чернобородый старец ("долгая до персей" борода и густые волосы), каким мы его видим в Нузале. Надпись около другого святого епископа полностью утрачена, а лик сильно поврежден, но тем не менее хорошо просматривается весьма характерный облик Иоанна Златоуста (худощавость, короткая редкая борода и высокие залысины), что не оставляет ни малейших сомнений в атрибуции этого образа.

По сторонам от Отцов Церкви, на южной и северной стене нузальского храма, изображены святые в диаконских облачениях - стихарях с орарями. Эти образы в алтарных композициях весьма часто фланкируют и замыкают святительский ряд. Диакон Романоз на южной стене покровенной левой рукой поддерживает закрытую книгу, а правая рука находится в жесте "приятия благодати". Диакон на северной стене в левой покровенной руке держит ковчежец61, а в правой - кадило.

Этого диакона с кадилом И. А. Лолашвили отождествил с упомянутым в "нузальской эпитафии" воином Сокуром.62 На самом же деле никакого "Сокура" в этом месте изображено не было. Здесь, в соответствии с логикой и традицией, написан Первомученик архидиакон Стефан, деяния и мученическая смерть которого описаны в Новом Завете (Деян. 6,8-7, 60). На этот образ, кстати, указывал еще В. С. Толстой: "по правой стороне алтаря одно изображение неизвестно чье, а другое архидиакона Стефана; по левую сторону алтаря святого Василия и святого Романа".63 Фигуру Стефана практически всегда помещали в алтарях и в подавляющем большинстве случаев именно с северной стороны.64

В Нузале от имени Первомученика ныне просматриваются лишь малозаметные следы. Но в материалах реставрации фресок 1973 г., когда сохранность красочного слоя была несравнимо лучше, имеется фотоснимок этой надписи. Кроме того, ее копия (точнее, зарисовка, не особо верная в пропорциях, но вполне соответствующая тому, что мы видим на снимке), опубликована Т. Б. Мамукаевым.65 Надпись была исполнена шрифтом "асомтаврули" и состояла из двух строк (Илл. 11). Полностью сохранилась только первая "c"- "". Незначительные фрагменты следующих двух знаков на прориси Т. Б. Мамукаева упущены, но хорошо видны на фотографии. Так, от второй буквы сохранилась часть вертикальной мачты, которая никак не могла принадлежать "о"-"", но вполне подходит под фрагмент "т"-"". Третья буква по сохранившемуся верхнему углу реконструируется как "е"-"". От следующего, четвертого в слове, знака осталась верхняя часть очень характерной формы, и это, без всякого сомнения, была литера, соответствующая греческой "фи"-"".66 В0 второй строке на фотоснимке видны остатки вертикальной черты, закругляющейся внизу, и "точка" над ней. У Т. Б. Мамукаева же здесь почти полностью прорисована буква "а"-"". Таким образом, без малейшего сомнения читается начало имени "Стефанэ"-"". В работе И. А. Лолашвили воспроизведена та же копия-прорисовка из публикации Т. Б. Мамукаева, но уже без буквы "а".67 В таком "подправленном" виде рисунок действительно выглядит как слог "Со...", однако исполненный не в соответствии с остальными подписями на нузальских фресках - уставным шрифтом, а современной скорописью "мхедрули": "სო".68 Результатом этой ошибки (или сознательной "подгонки" под желаемое прочтение?) стало ложное толкование указанной фигуры как "Сокур", уже не одно десятилетие кочующее из публикации в публикацию.

Если первомученик Стефан - фигура "знаковая", наиболее часто встречающаяся в росписях алтарного пространства, то выбор симметричной ему уфигуры не был столь регламентирован. Напротив Стефана могли изобразить Лаврентия, Филиппа, Пармена и других святых диаконов. Но в апсидах грузинских храмов в паре с Первомучеником весьма часто помещали именно диакона Романа. Так, образ "Романоза" имеется в южной части алтарей в Ахтала (XIII в.)69, Убиси, Сори и Зарзма (вт. треть XIV в.), в Цапенджиха (кон. XIV в.). Это, несомненно, отражение определенной традиции, причем не только грузинской, а имевшей более широкое распространение - вплоть до Балкан(напр. Лесново в Македонии, ок. 1346 г.70). В восточнохристианском месяцеслове известны два святых диакона с таким именем. Первый - священномученик Роман Кесарийский Антиохийский, погибший в 303 году. Другой не относится к лику мучеников - это преподобный Роман Сладкопевец, живший в VI в., классик литургической гимнографии, считающийся создателем особого жанра христианских песнопений - кондаков и икосов. На нузальской фреске Роман не имеет мученических атрибутов и подписан просто "цминда" - "святой".

Кодекс, а также жест правой руки, символизирующий "приятие" благодати или откровения, свидетельствуют что перед нами - "творец кондаков" Роман Сладкопевец, свой поэтический и певческий дар чудесным образом получивший свыше.71 Соответствует и иконография: например в знаменитой "Ерминии" Диониса Фурноаграфиота, восходящей к ранним греческим тек стам, этот святой описан как "юный, с бородою едва показавшейся" - каким мы его и видим в Нузале. В средневековом искусстве его изображения встречаются значительно чаще образа Романа Антиохийского.72 Кстати, важно отметить, что в упомянутой "Ерминии" имя Романа Сладкопевца упомянуто непосредственно после первомученика Стефана. Это соответствует традиции их парного изображения и подтверждает предложенную атрибуцию.73

До сих пор споры вызывает и свободное от живописи пространство на южной стене церкви. Как уже указывалось, на узкой полосе правее фигуры Романа фресковых изображений никогда не существовало - это место примыкания преграды. Но остальное поле стены, без сомнения, было расписано.

Здесь следует отметить, что близких аналогий нузальской усыпальнице, по которым можно уверенно реконструировать утраченные детали росписи, не известно. В соседней Грузии храмов-мавзолеев, в которых сохранились более или менее целостные фресковые ансамбли, существует довольно мало. В основном это придельные церкви, например - придел Вамека Дадиани в Хоби и северный придел в Кобайре.74 Отдельно стоящий погребальный храм (уже упоминавшийся нами) с настенной живописью нач. XIV в., существует в монастыре Сапара.75 Все эти памятники расписаны по традиционной византийской схеме, и здесь, как и в подавляющем большинстве храмов, сохранивших ктиторские изображения, в одном регистре со светскими лицами находятся сакральные образы.

Вообще в грузинских зальных церквях портреты ктиторов чаще всего находятся на северной стене наоса (Земо-Крихи, Вардзиа, Бертубани, Павниси, придел в Хоби, церковь Марины в Сапара и т. д.), что Г. В. Алибегашвили объясняет большей освещенностью этой части храма.76 Полагаю, что подобное размещение светских изображений может быть связано с византийской традицией, согласно которой наиболее почетное место было по правую руку ("одесную") царского престола (в данном случае - по отношению к образу Спасителя и алтарю).77 Этот древний обычай нашел отражение в богослужебных текстах ("седяща одесную Отца", "предста Царица одесную Тебе" и т. п.). Вместе с тем, размещение ктиторских портретов на "почетной" северной стене не является непреложным правилом: их мы встречаем и в других местах храмов. В Мацхвариши, Кинцвиси, Бетаниа и церкви. Благовещения монастыря Удабно "светские" фигуры написаны как на южной, так и на северной стенах. Причем на северной стене расположены представители царской фамилии, другие же, не столь родовитые ктиторы - на южной. А в главной части Хобской базилики, в Сори и в главном храме монастыря Сапара ктиторы помещены на южной стене.78

Таким образом, параллельный материал не дает оснований уверенно судить, что же было изображено в нижнем регистре южной стены наоса нузальской церкви. В. А. Кузнецов, например, пришел к выводу, что в этом месте должна была находиться "стихоэпитафия".79 Вместе с тем, еще В. Б. Пфаф указывал на существовавшие здесь изображения людей: "направо от входа... внизу, как говорят, были две фигуры, из которых только одна еще слабо заметна".80 А по свидетельству В. В. Марковича "при входе налево и направо (выделено мной - Д. Б.) нарисовано изображение девяти братьев - основателей этой часовни".81 Е. Г. Пчелина же писала про находящийся на южной стене "фрагмент штукатурки с изображением ног и фрагментами одежд".82 Причем этот фрагмент сохранился и по сей день - он располагается ниже южного окна, почти на уровне современного пола (Илл. 12). Правда, отмеченных Е. Г. Пчелиной "изображений ног" уже нет, но видны края одежды двух фигур. Облачение ближней к алтарю (судя по всему - первой в ряду) было красно-коричневым, имеется также характерная "складочка". Фрагмент костюма другой фигуры выполнен сажей.

Вряд ли можно сомневаться, что перед нами - остатки тех самых изображений, на которые указывали В. Б. Пфаф и Е. Г. Пчелина. Конечно, в этом месте могли быть написаны святые, но я полагаю, что здесь, как и с противоположной стороны, находились именно "светские портреты". Это подтверждает и упоминавшаяся калька из архива К. А. Берладиной с рисунком композиций северной стены (илл. 6). Указанный документ важен тем, что на нем зафиксированы ныне утраченные нижние части двух ктиторских фигур. На кальке показаны ноги Елии. Но самое существенное, что задние полы одежд двух первых ктиторов (Елии и Фидароса) на рисунке К. А. Берладиной имеют снизу складку, очень схожую со складкой на фрагменте одежды с южной стены. Эта весьма характерная деталь почти не оставляет сомнения в том, что с юга были "светские" изображения в таких же костюмах, в какие облачены ктиторы на северной стене.

Имена этих утраченных фигур, разумеется, не известны. Графиня П. С. Уварова, побывавшая в Нузале в 1879 г., сообщает о сохранившейся под Евстафием Плакидой (принятым ею за грузинского героя Фарнаваза) надписи "Сослан", а затем указывает, что "В. Б. Пфаф говорит о такой же под так называемым Георгием", и что эта надпись прочитана как"Суарег".83 Как мы знаем, "Сослан" - это имя ребенка на руках одного из ктиторов на северной стене. Не может ли и не дошедшая до нас надпись "Суарег" быть именем какого-то светского лица, изображение которого находилось на южной стене? Во всяком случае, христианского святого с таким именем не известно. В осетинском пантеоне существует некий "Саубарæг" - "Черный Всадник", который, согласно зафиксированной, по крайней мере, с XVIII века традиции считается покровителем преступников. По понятным причинам, его изображение в храме исключено.

Здесь стоит коснуться вопроса о посвящении храма. Конечно, мы вряд ли узнаем точно, кто был святым патроном нузальской церкви, хотя эта проблема иногда затрагивается исследователями. В 1780 г. протопоп Иоанн Болгарский писал о церкви: "в чие имя неизвестно".84 По свидетельству В. С. Толстого, в сер. XIX в. храм "праздновал святых архангелов Михаила и Гавриила".85 Это посвящение, судя по всему, позднее, и связано с тем, что известный по осетинскому пантеону Мкалгабртæ, соотносимый с архангелами Михаилом и Гавриилом и особо чтимый в Уалладжире, считается покровителем колена Царазонта.86

Существует предположение, основанное на анализе сказаний о нарте Батразе, которого сопоставляют с Ос-Багатаром (Батраз - Батыр-Ас), что нузальская церковь могла быть освящена во имя Софии Премудрости Божией.87 Главное, что противоречит данной гипотезе - то, что все известные храмы Софии Премудрости являются кафедральными соборами, сооружавшимися в важнейших городских центрах, прежде всего в столицах государств, претендовавших на политическую и церковную самостоятельность. Храмов Софии известно относительно немного, это весьма представительные постройки, обязательно связанные с резиденциями архиепископов, а посвящение их центральных алтарей - явное подражание главному кафедралу Нового Рима - Константинополя.88 Нузал был лишь горным селением с феодальной резиденцией, а здешний церковный приход, полагаю, в XIV в. мог входить в сферу влияния Никозского епископа (Никози - около современного Цхинвала), которому подчинялась и Двалетия-Туалгом.89 Все это заставляет сомневаться в столь претенциозном посвящении крохотной надгробной цековки. Если можно всерьёз воспринимать "исторические" свидетельства из нартовских сказаний, то храм Софии Премудрости надо искать в каком-либо епархальном или столичном центре, возможно в Нижнем Архызе.90

Практически без исключения, в росписях храмов имеется указание на их святого патрона либо несколько сцен, либо единичный образ. Фресковый комплекс Нузала очень мал и четко делится на две основные части - декорацию "апсиды" и роспись наоса.

Выбор фигур в алтарных композициях, как знаем, связан с общей литургической символике не зависит от посвящения алтаря, хотя конечно патроном храма может являться кто-либо из традиционно  изображенных в апсиде.

Исполненный красной краской крест над входным проемом нузальской усыпальницы тоже вряд ли является "храмовым образом".91 Вообще, в этой части церкви, за спиной у молящихся, чаще всего (хотя не обязательно) помещали изображение Страшного Суда. В развернутом виде в эту композицию включено множество фигур - от Судии в окружении святых, до грешников в Аду. Но, например, в усыпальнице Дадиани в Хоби (кон. XIV в.) над западным входом расположен Деисус, что "можно интерпретировать как краткий вариант "Страшного Суда".92 В упоминавшемся храме Георгия около Адиши здесь показаны мучения грешников - часть апокалиптической композиции, ключевая часть которой - Деисус - вынесена в апсиду. Такое решение - довольно необычное, но не выходящее за рамки традиционного расположения сцен в росписях - связано с крохотными размерами памятника.

Монументальный крест, занимающий практически все пространство западной стены нузальского храма, можно считать аналогичным вариантом остроумного решения проблемы стесненности пространства без противоречия традиции. Изображения Процветшего Креста очень характерны для памятников палеологовского времени по всему византийскому миру. В. А. Кузнецовым были указаны иконографические аналоги нузальскому кресту в Сербии, где существовала традиция изображения красных крестов на откосах дверных проемов при входе в храм или в приделы (между прочим, в приделы поминального характера). Этой теме посвящена работа известного югославского исследователя С. Н. Радойчича. По его мнению, крест на дверях служил в христианском искусстве новозаветным символом кровавой дверной метки "на обоих косяках и перекладине дверей", описанной во второй книге Моисеевой (Исход, XII, 7,13,22-23). Издревле ее истолковывали как кровь пасхального агнца, прообраз спасительного знака креста и Пасхи Господней. "Красные кресты на дверных косяках имели в сербском искусстве раннего XIV века определенное символическое значение, но вместе с тем им придавалась и первобытная ветхозаветная сила охранительного знака".93

Несомненно, тот же охранительный смысл вкладывался и в кресты в тимпанах арок со стороны интерьера, которые мне известны и по сербским (Арилье, XIV в.) и по грузинским (Убиси, Сори, Цхавати -XIV в.; Набахтеви-Haч.XV в.; Гелати-XVII в.) памятникам, и это - прямая аналогия нузальскому кресту. Вообще, кресты над проемами, ведущими из храма, встречаются по всему византийскому Востоку, вплоть до Египта, и, по мнению исследователей, "символически связаны с идеей света".94 Но в нашем случае изображение важнейшего и универсального христианского символа подчеркивает, также, эсхатологическую тему, заданную алтарной композицией, символизируя путь к Спасению.95

Наиболее вероятно, что нузальский храм был посвящен одному из всадников, которые написаны на склонах свода, но появление этих изображений можно объяснять и другими, более общими, причинами. Символическое значение таких парных композиций гораздо шире, чем просто популярные "избранные" святые, и зачастую никак не связано с посвящением алтаря. По меньшей мере наивно полагать, что мучеников Георгия и Евстафия поместили сюда исключительно из любви заказчиков росписи к воинской и охотничьей тематике. Абсолютно нет в этих фигурах, на мой взгляд, и элементов "деканонизации" и "упрощения с учетом местных вкусов"96, якобы свидетельствующих о хорошем знании художником здешних обычаев.

Парные изображения конных воинов-мучеников чрезвычайно распространены не только в горах Кавказа, но и вообще в восточных областях христианского мира - Египте, Сирии, Малой Азии, Армении и т. д.97 Такая композиция многозначна, один из ее смыслов - победа христианской веры. На нузальских фресках фигуры всадников как бы являются частью Деисуса, в который часто помещали изображения святых страстотерпцев, сопутствующих Христу Второго пришествия. Культ мучеников, подвиг которых считается прообразом - повторением добровольной жертвы Спасителя, издревле связан с заупокойной службой, и, несомненно, образы Георгия и Евстафия подчеркивают апокалиптическую и поминальную тематику росписей нузальской усыпальницы.98

Надо отметить, что в подобных парных композициях почти всегда присутствует мученик Георгий, об особом почитании которого на Кавказе говорить излишне. В упоминавшейся выше церкви около Адиши, посвященной св. Георгию, роспись которой можно считать иконографической параллелью нузальского фрескового комплекса, святой патрон храма изображен справа - на южной стене, симметрично абсолютно равнозначной фигуре другого мученика с северной стороны. Таким образом, не исключено, что и нузальский храм был посвящен Георгию Победоносцу, образ которого расположен так же, как и в Адиши.

Вторым в паре святых всадников чаще всего изображали Дмитрия Солунского, либо мученика Феодора. Выбор в нашем случае Евстафия Плакиды сравнительно необычен, хотя в искусстве Грузии и Малой Азии его изображения довольно распространены.99 Отмечалось, что образы этого святого встречаются в памятниках, связанных с императорским (а на Руси - с княжеским) заказом.100 Вместе с тем, в научных работах есть прямые указания на "заупокойный" аспект почитания Евстафия. Например, об этом пишет Э. С. Смирнова: "поскольку св. Евстафию было дано обетование спасения, его изображения связаны с погребальным культом и с темой воскресения мертвых. Так, иногда св. Евстафий изображается рядом с пророком Даниилом, символом Воскресения, а в ряде случаев по соседству со сценой Страшного Суда".101 Это абсолютно соответствует тем сторонам почитания святых мучеников, о которых говорилось выше. Следовательно, появление образа Евстафия Плакиды в нузальской росписи логично связывать именно с погребальными функциями храма, служившего усыпальницей одному из представителей местной социальной верхушки.

Светские изображения.

Посетители храма, стоявшие в наосе, находились в окружении фигур ктиторов, обращенных к алтарю и как бы тоже участвовавших в молитве. Одно из самых ранних описаний нузальской ктиторской группы принадлежит В. С. Толстому. Как указывает автор, "предание осетинов гласит, что изображение Фидароса, Сослана и прочих были портреты Осса Богатыря и его братьев".102 Уже говорилось, что современными исследователями личности фигур без нимбов на северной стене храма определяются в соответствии с якобы существовавшей здесь "эпитафией" и с "генеалогией", фигурирующей в грузинской хронике. Но, как мы знаем, древнее происхождение этих источников по сей день не доказано и подвергается сомнению. Во всяком случае, о связи "генеалогии" и "эпитафии" следует рассуждать очень осторожно. К тому же надо отметить, что из перечисленных в них имен только Давид и Сослан фигурируют в обоих текстах, что может быть простым совпадением распространенных антропонимов.

Первый, кто частично зафиксировал и издал эпиграфику нузальского храма, был В. Б. Пфаф103, но им были упущены некоторые важные детали, заметные в настоящее время. Вместе с тем фрагменты подлинных надписей до начала 1980-х гг. сохранялись почти без изменений, неоднократно фотографировались и копировались, и доступные для изучения материалы могут дополнить наши знания о росписи.

Характер одежды на нузальских светских портретах прежними исследователями рассматривался   достаточно обще. Так, графиня П. С. Уварова указывает, что на северной стене "удается разглядеть пять мужских фигур в грузинских короткорукавых коричневых архалуках, в маленьких грузинских шляпах". По мнению Е. Г. Пчелиной, три ктитора изображены в одежде XII-XIII вв., известной по ирано-индийской живописи, другие же две фигуры - в осетинских национальных костюмах, аналогичных тому, в который был одет и погребенный. Этого вопроса касались также В. А. Кузнецов, назвавший одежду двух нузальских донаторов черкеской и бешметом, и З. В. Доде, считающая всех ктиторов одетыми по тюркской моде.104 Вместе с тем конкретные аналогии среди памятников этого же времени практически не приводились.
 

За последние 20 лет состояние нузальских фресок заметно ухудшилось, в чем легко убедиться, просматривая фотографии из реставрационных отчетов. Многочисленные утраты и белесый налет высолов мешают адекватному восприятию цвета и рисунка. Поэтому при описании изображений я привлек материалы из архива К. А. Берладиной, а также копии фресок, выполненные Т. С. Щербатовой- Шевяковой и М. С. Шейблер в 1950-х гг. Вообще, существует целый ряд живописных копий нузальских композиций, из них две сделаны с ктиторской группы. Одна, подписанная М. С. Шейблер и датированная 1954 г., хранится во Владикавказе в СОГОМИАЛ, а другая, исполненная Т. С. Щербатовой-Шевяковой в 1959 г., находится в фондах Государственного музея истории Грузии в Тбилиси.105

При создании этих работ применялся так называемый "факсимильный" метод копирования, предполагающий высокую точность повторения оригинала, когда рисунок переносится с помощью кальки и последовательно воспроизводятся все технологические этапы живописи (а также и повреждения красочного слоя). Данные копии ценны тем, что на них зафиксированы некоторые ныне погасшие и утраченные детали. Хотя, напротив, ряд деталей, ставших заметными после промывки фресок, при копировании был упущен, поскольку в 50-е годы подлинная живопись находилась под слоем загрязнений. Конечно, следует учитывать, что в любой подобной работе, сделанной с поврежденного произведения, обязательно присутствуют элементы реконструкции, связанные с субъективным восприятием художника. Впрочем, это не умаляет ценность работ Т.С.Щербатовой-Шевяковой и М.С.Шейблер, являвшихся лучшими представителями российской школы копиистов.

Итак, ктиторская композиция состоит из пяти фигур, с молитвенным жестом повернутых в сторону алтаря. Они одеты в длинные, ниже колен, костюмы, причем эти одеяния двух типов. К сожалению, не сохранились ноги и нижние полы одежд. Кроме того, уровень современного пола выше первоначального, что искажает пропорции и нарушает правильное восприятие композиции. Почти полностью утрачены и головы "светских фигур", что отметил еще В.С.Толстой: "почти все лики соскоблены.... Вероятно, это магометане шииты ... совершили это скифское скобление...".

Рассмотрение ктиторов начнем с последней в ряду фигуры, расположенной ближе всех к выходу (Илл. 13). Из изображений молящихся это - наиболее утраченное. Костюм состоит из серо-коричневой рубахи, поверх которой надето платье красного цвета. Рубаха с высоким, почти полностью закрывающим шею, воротом. Ее борта расшиты красными полосами с "жемчужной" обнизью. На копии 1954 г. на рубахе просматривается красная волнообразная линия, вероятно след орнамента. В районе пояса живопись утрачена, а ниже полы одежды покрыты параллельными черными и белыми линиями, что, возможно, означает"плиссированность" (на копии по белым полосам - левкасу - просматривается желтый подготовительный рисунок). Сохранилась нижняя часть головы, по которой видно, что ктитор не имел бороды и длинных волос.

От надписи дошел только небольшой фрагмент (Илл. 14). Во всех публикациях, касавшихся этого вопроса, указывается, что осталась только буква ""-"д". И. А. Лолашвили предположительно интерпретировал имя ктитора как "Давид". В. А. Кузнецов обратил внимание, что сразу после сохранившейся буквы стоят "три расположенные по вертикали точки", означающие "конец текста (в данном случае имени)".106

Действительно, это традиционный для грузинского церковного письма так называемый "разделительный знак", которым отмечали начало и конец слов. Но надо отметить, что имя "Давид" в грузинском написании оканчивается на "т" ("") - "Давит" (как, кстати, и по-осетински - "Дауит"). Мало того, в нашей надписи в центре буквы ""-"д", имеющей округлую форму, помещена буква ""-"и". Подобная лигатура очень характерна для средневековой грузинской вязи. Следовательно, надпись оканчивалась слогом "ди"-"", и имени "Давид" тут не было. От других букв подписи сохранились два незначительных фрагмента, недостаточных для сколько-нибудь точного их понимания (судя по копии, низ одной из букв округлый). Осетинских имен, оканчивающихся на "-ди", как мужских, так и женских, довольно много. Вопрос персонификации этого ктитора остается открытым.

Следующая фигура, значительно лучшая по сохранности (Илл. 13), в приталенном верхнем костюме коричневого цвета. Обшитый желтой каймой борт костюма продолжает линию ворота и, пересекая наискось грудь, уходит под левую руку. У верхней одежды короткие - выше локтей - рукава. Из-под них видны длинные рукава нижнего платья красного цвета. У этой нижней одежды заметен также высокий красный ворот, полностью закрывающий шею. Костюм подвязан узким поясом желтого цвета, свисающий конец которого завершается белой восьмиконечной "звездой" с темной серединой. От головы сохранилась часть светлой недлинной бороды и правое ухо. Виден также небольшой фрагмент коричневого головного убора с узким полем, возможно загнутым вверх.

От надписи, согласно материалам В. Б. Пфафа, оставались три последние буквы:"..."-"...тон". Последующими исследователями этот фрагмент был интерпретирован как часть имени "Атон", которое фигурирует в "генеалогии". В настоящее время целиком сохранились две конечные буквы (Илл. 15). От "т" остался небольшой фрагмент нижней части, а от предшествующей довольно широкой буквы (или букв - тут могла быть лигатура) - очень незначительные следы -низ вертикальной мачты в самом начале слова и возможно (судя по копии) такая же мачта за ней. Это была первая буква имени, поскольку перед ней (как и после конечной "н") сохранился разделительный знак. Очевидно, что имя начиналось не с "а"-"". В начертании "асомтаврули" буква "а" не имеет вертикальной, обрывающейся снизу мачты, а плавно закругляется (ср. с такими же буквами в именах "Сослан" и "Елиа"). Кстати, суффикс "-он" в средневековой Осетии был одним из фамилеобразующих ("патронимический формант" по В. И. Абаеву107). С ним также могли образовывать персональные имена и отчества (правда, отчество другого ктитора - Елии - образовано по-грузински, о чем см. ниже).108 Так или иначе, вероятность того, что имя второй от входа фигуры было "чисто" осетинским, очень велика, тем более что таковыми являются еще два имени изображенных в этой группе (Сослан и Фидарос).

Далее, ближе к алтарю, расположена фигура с младенцем на руках (Илл. 16). Взрослый ктитор имеет одежды, аналогичные облачению первой из описанных фигур (крайней от входа). Верхнее платье красного цвета, светло-коричневая рубаха с высоким воротом расшита каймами, обозначенными красным контуром и украшенными "жемчужинами". В районе пояса большая утрата, а ниже одежда несколько "вздута" и "плиссирована" - по коричневатому фону проведены поочередно черные и красные линии. От изображения головы сохранился затылок и правое ухо. Бороды, вероятно, не было. Темно-коричневая шапка, судя по оставшемуся от нее небольшому фрагменту, повторяла абрис головы и, видимо, заострялась кверху. На обеих копиях ктиторской композиции, сделанных С. Щербатовой-Шевяковой и М. С. Шейблер, впереди головы отмечен еще один фрагмент шапки. Правда, в настоящее время на подлиннике в этом месте при визуальном осмотре следы краски не прослеживаются, и очень вероятно, что за краску приняли покрытое слоем высолов пятно загрязнения. Но если такая деталь существовала действительно, то шапка могла иметь своеобразную форму, наклоняясь вперед.

Ребенок на руках ктитора одет в светлую рубаху и обращен к алтарю с молитвенным жестом, причем его левая рука касалась плеча следующей фигуры. Видимо, и лицом младенец был повернут в сторону
алтаря (голова утрачена). Рубаха чуть выше колен, ноги были открыты.

Несколько правее головы младенца - хорошо сохранившаяся надпись ""-"Сослан", оформленная "декоративным" титлом и разделительными знаками (Илл. 17). Надпись, несомненно, относится к ребенку.

В. А. Кузнецовым было предположено, что имя взрослого ктитора - Джадарон. Но эта догадка умозрительна и недоказуема.109 В узком поле между головами ребенка и держащего его ктитора сохранились малопонятные красные линии (Илл. 18). Они могут быть остатками подписи, относящейся к взрослому, но сохранившиеся фрагменты не удается соотнести с грузинскими буквами (надпись, кстати, могла находиться выше).

Следующий ктитор одет аналогично второй от входа фигуре, в верхний распашной кафтан коричневого цвета (Илл. 16). Этот кафтан имеет короткие рукава и подвязан тонким желтым поясом. Борт отделан желтой каймой. Нижняя одежда красного цвета, с высоким воротом и длинными рукавами. Лицо сбито, но сохранилась короткая светлая борода, ухо и коричневый колпакообразный головной убор со слегка расширяющимися полями.

Хотя надпись в настоящее время практически утрачена, имя этой фигуры известно с большой достоверностью. В XIX веке оно еще сохранялось в более полном состоянии и было прочитано В. С. Толстым110, а затем В. Б. Пфафом, издавшим прорисовку подписи. Ктитора звали ""-"Фидарос". В настоящее время от подписи сохранилась, и, благодаря своеобразному начертанию, опознается без малейшего сомнения, первая буква имени — ""-"ф" (Илл. 19). Следует отметить, что подпись изначально состояла как минимум из двух строк. Незначительный фрагмент знака, который мог быть частью "с", сохранился над "ф". То, что это не титло, убеждает расположение и толщина линии фрагмента. Хотя в Осетии и распространено имя Фидар, не имеем ли мы здесь дело с прозвищем ("фидар" - осет. "крепкий"), поставленным после собственно имени, от которого сохранился только крохотный фрагмент?

И, наконец, последняя, ближайшая к алтарю фигура одета в запахнутый кафтан (Илл. 20), аналогичный по покрою одежде предыдущего ктитора. Костюм красного цвета с черным орнаментом, с желтой каймой по борту и короткими рукавами. Об орнаменте можно судить лишь по копиям. Если его рисунок передан правильно, а не является домыслом-реконструкцией Т. С. Щербатовой-Шевяковой и М. С. Шейблер, то это были стебли растений с листьями и цветами, похожие на "цветочный куст" под изображением Евстафия Плакиды. Нижняя одежда ктитора темного серого цвета. Голова полностью утрачена. Отмечу также отсутствие пояса у этой фигуры.

От двустрочной подписи сохранился довольно большой фрагмент: ""-"...ис дзе Елиа" (Илл. 21). Дифтонг "" ("дз") в настоящее время утрачен, но зафиксирован на рисунках К. А. Берладиной и Т. Б. Мамукаева. "...Ис"-это, скорее всего, окончание родительного падежа, слово "дзе" переводится как "сын", т. е. "такого-то сын Илья". Перед "...ис" еще фрагмент буквы, который К. А. Берладина читала в трех вариантах: как "" ("з"), "" ("л") или "" ("с"), но даже предположить, что за "отчество" было у Елии, затруднительно.

Итак, на изображенных в нузальской церкви представителях средневековой аристократии мы видим одежды двух типов. На трех фигурах длинные приталенные кафтаны с запахнутыми справа налево полами. Борт костюма продолжает линию ворота и, пересекая грудь, уходит под левую руку, чему множество аналогий встречается в грузинских и армянских художественных памятниках. Для одежды знатных феодалов Грузии подобный покрой характерен по крайней мере с X по XVII в., и встречается, например, на рельефе в Кваисис-Джвари (вт. пол. X в.), на фресковых портретах в Земо Крихи (XI в.), Колагири (XI-XIII вв.), Хоби (кон. XIII - нач. XIV вв.) и Сапара (нач. XIV в.), а также в Чала, Корети и Табакини (последние три памятника - XVII в.).111 На портрете Георгия Лаша в Бертубани одежда похожей формы имеет меховую опушку и удобный для верховой езды разрез спереди.112

Но, вероятно, самые близкие аналогии - это изображения членов рода Чарелисдзе в Сори (Илл. 22)113 и ряд ктиторских портретов в Зарзма114. Здесь, как и на нузальских фресках, верхняя запахивающаяся одежда имеет укороченные рукава. Подобные костюмы (в том числе и с короткими рукавами) известны по находкам в золотоордынских и половецких могильниках, хотя с документальной точностью восстановить их покрой нельзя.115 По половецкому погребению XIII-XIV вв. известен, например, приталенный и расклешенный нижний кафтан, названный в публикациях бешметом, с распахивающимися полами и удобный для верховой езды. Этот бешмет имел стоячий воротник и застегивался до пояса на матерчатые пуговицы, а поверх надевался распашной же халат, перехваченный поясом. Бешмет имел узкие длинные - до кистей - рукава, в то время как рукава халата были короткие и широкие. Как указывает З. В. Доде, "подобный костюм носили аланы, монголы, адыги и нахи".116

По описанию это напоминает облачение нузальских ктиторов. Несмотря на разницу в деталях, покрой и тип верхнего костюма во всех приведенных примерах относится к одному виду. Г. В. Алибегашвили, рассуждая о грузинских средневековых портретах, назвала такую одежду "поколенным облегающим фигуру низко подпоясанным кафтаном". Более подробно исследовательница говорит о платье иного покроя - о кафтанах иранского типа, которые не запахиваются, а застегиваются встык спереди и имеют отворот (в такой кафтан одет, например, Георгий Паша на фреске в Бетаниа).117 Хотя одежда на портретах в нузальском храме соответствует именно первому из указанных видов костюма, об иранском происхождении которого речь не идет, ее восточное происхождение также очевидно, как бесспорна и сама восточная направленность кавказской элитарной моды того времени.

По мнению З. В. Доде, наряды нузальских ктиторов относятся к тюркской моде, которая "была широко распространена на Кавказе в тот период".118 В одежду подобного покроя одет язычник Бубакар на фреске XII в. в храме Мучеников в Удабно, и, по мнению Э. Истмонда, Бубакар "изображен в платье турок сельджуков, которые недавно разорили Гареджу".119 Однако аналогичные костюмы (запахивающиеся кафтаны) были приняты также в Персии и Аравии и хорошо известны по изобразительному материалу. Это, конечно, не только тюркская, а общевосточная мода, которой следовал высший класс Грузии, поздней Алании, а также жители Ирана, Средней Азии, кочевники Поволжья и многие другие народы, имевшие отношение к культуре Востока.

Кстати, кафтаны ктиторов запахнуты налево, что, по мнению исследователей, может определяться этнокультурной принадлежностью владельца костюма.120 На грузинских же изображениях костюмы запахиваются как на правую сторону, так и на левую - вероятно, в Закавказье этому не придавалось особого значения.

Такие одежды, разумеется, имели свои национальные названия. В грузинской литературе отмечено смешение названий двух типов костюмов, названных "кабача" и "джуба" (последнее слово иранского происхождения). "Кабача" (или "кабарча") названа одежда Георгия Лаша на фреске в Бертубани, без отворотов и с запахивающимися набок полами, но, как уже указывалось, в отличие от портретов из "Нузалы аргъуан", с меховой опушкой и четырехугольным вырезом внизу.121 Вероятно, распашное облачение нузальских ктиторов можно называть халатами, которые являются разновидностью кафтана, хотя, конечно, любое употребляемое название таких одежд следует считать условным.122 Название происходит от арабского "hil'at", т. е. "почетное платье".123 Подобное одеяние жаловалось правителями мусульманских стран в знак особого благоволения. Интересно, что в Персии и Турции этот существовавший издревле восточный обычай продержался вплоть до XIX в., когда на смену ему были введены по европейскому образцу ордена. Тип халата, вероятно, определял ранговую субординацию при восточном дворе, играя роль своеобразного "мундира".

Такая традиция распространялась и на христианские народы. К примеру, на Московской Руси с царского плеча, как знак высшего благоволения, жаловались шубы, и хотя это известно по поздним материалам, древнее происхождение обычая не вызывает сомнения.124 Аналогично и в Грузии царь при назначении эристава облачал его в свои одежды. Кстати, на грузинских изображениях рукава кафтанов обычно имеют нашивки на предплечье. Считается, что во многих случаях эти своего рода "погоны" обозначали придворный чин, были знаком власти и имели распространение в византийском придворном наряде, куда проникли под влиянием иранского костюма.125 В нузальских портретах таких погон-нашивок нет, что, вероятно, неслучайно. Так или иначе, одежда изображенных здесь представителей аристократии соответствует облачениям князей-мтаваров, эриставов и т. п.

Следует также отметить, что З. В. Доде указывает на боковые разрезы на кафтанах Фидароса и Елии.126 По всей видимости, так исследовательница трактовала вертикальные темные полосы на одеждах, заметные на копии, опубликованной В. Н. Гамрекели. Лучше всего это видно на фигуре Елии, сохранившейся почти до низа (на копии, хранящейся во владикавказском музее, фигуры срезаны выше колен и эти полосы отсутствуют). На упоминавшейся прориси из архива К. А. Берладиной некие похожие линии видны на кафтанах Фидароса и Илии. Если это был разрез, то, как и прямоугольный вырез на портрете Лаша в Бертубани, он мог играть утилитарную роль, делая костюм удобным для верховой езды. Конечно, считать отмеченные на копиях линии именно разрезами, а не просто складками, следует лишь предположительно, тем более что в настоящее время из-за состояния подлинника судить о них приходится лишь по указанной работе Т. С. Щербатовой-Шевяковой. Впрочем, на портретах в Сори и Зарзма такой разрез имеется. Существует и археологическая параллель, но значительно более ранняя.127

Необходимо также отметить, что у двух фигур в "халатах" сохранились фрагменты колпакообразных головных уборов. Один из них имеет слегка расширяющиеся поля (на голове Фидароса), у другого (второго ктитора с конца) поля могли быть подогнуты вверх (фрагмент очень незначителен). Указать аналогии я затрудняюсь. Следует полагать, что эти головные уборы "местной" формы, возможно родственные современным горским войлочным шапкам.

По поводу двух ктиторов в одежде иного покроя (портреты: ближний к входу и центральный, с ребенком) Г. Г. Гамбашидзе высказано предположение, что это женщины128, на что действительно указывает слегка вздутый и как бы плиссированный низ одежды, отсутствие бороды и ребенок на руках. Вместе с тем, Е. Г. Пчелина полагала, что указанные изображения - мужские ("подбородки у обоих выбриты"). По описанию исследовательницы, одежда этих ктиторов состоит из "короткой куртки, распахнутой спереди, с каймой по бортам", под которой поддета "рубашка с высоким воротом, застегнутым до самого подбородка, как и сейчас носят ее осетины. Вниз от пояса падают мелкие складки, которые представляют или край длинной рубашки, или сборчатые шаровары".129 И И. А. Лолашвили, и В. А. Кузнецов также считают, что это портреты мужчин.130

По мнению В. А. Кузнецова, "персонификация изображенных контролируется текстом стихоэпитафии, в которой ни одного женского имени нет". Исследователь указывает, что "первая и третья фигуры безусые и ( бородые юноши, одетые в черкески и бешметы. Различие в покрое платья может объясняться принадлежностью к различным возрастным группам, но не исключено и другое объяснение: молодые люди Давид и Сослан изображены в одежде и шлемах воинов; черкеска, вероятно, берущая свое начало от раннесредневековых кафтанов, очень удобна для верховой езды. Можно думать, что Давид и Сослан были конным воинами". Кстати, именно в соответствии с костюмом ктитора, держащего ребенка, реконструирована одежда на "портрете Давида Сослана", который был сделан Т. Б. Мамукаевым по черепу мужчины, погребенного "Нузальской часовне".131

Но, как мы помним, соответствие ктиторской композиции и текста "эпитафии" весьма спорно. Кроме того, исследователями отмечалось тождество покроя северокавказской мужской и женской одежды, которое прослеживается по данным археологии как минимум с XI в. В этот период "покрой женского платья меняется, становится приталенным, приобретая силуэт, максимально схожий с мужским", что связано с половецкиим влиянием. Такая тенденция развивалась и далее, и нашла продолжение в этнографическом костюме.132

Условно одежду указанных двух ктиторов назову "бешметом" и "черкеской", но надо учитывать, что последний термин (предполагающий наличие газырей) позднего происхождения. Как указывает В.X.Тменов "черкеска является результатом эволюции горской одежды на общекавказской основе", а бешмет "по покрою аналогичен черкеске, но значительно короче последней".133 Б. А. Калоев, напротив, считает, что "развитие черкески идет от бешмета", а также что "возникновение черкески у осетин относится, вероятно, к послемонгольскому периоду и связано, несомненно, с появлением у них огнестрельного оружия.134 В любом случае, оба эти вида костюма - и бешмет и черкеска - являются разновидностями простого кафтана и, видимо, в общих чертах без больших изменений существовали с древнейших времён.

Фрагменты женской одежды, в которую входил кафтан с высоким стоячим воротником, охватывавшим шею и покрытым медными бляшками, были найдены П. С. Уваровой в Дигорском ущелье при раскопках погребений аланского времени. Этот кафтан поддевался под верхнюю одежду и был определен как "одеяние, похожее на поздние горские бешметы".135 Аналогичные костюмы с воротником-стойкой, как женские, так и мужские, фиксировались и в других могильниках Северного Кавказа.136 Выше уже упоминался "бешмет" из половецкого погребения, также относящийся к подобному типу одежды. Украшение ворота и каймы на нижнем кафтане-бешмете ктиторов, которое я в соответствии с принятой иконографической терминологией назвал "жемчужинами", на самом деле можно трактовать по-разному. Вероятно, так показаны металлические бляшки, бусины либо бубенчики, которыми украшали обшитую шелком горловину. Вертикальные полосы на подоле одежды нузальских ктиторов - это, скорее всего, мелкие складки - кафтаны присобраны по линии талии, что, видимо, являлось элементом моды того времени.137 Впрочем, это могут быть и полосатые восточные ткани.

Неясно, как следует назвать головной убор одной из "спорных" фигур (у другой он полностью утрачен). В. А. Кузнецов назвал его "шлемом воина"138, но с таким мнением трудно согласиться - странно видеть боевое изголовье, не закрывающее затылок и виски (ср., напр., шлем из Рекома139). По мнению же Г. Г. Гамбашидзе, это "повойник" (во всяком случае, так убор назван в переводе С. Басиевой).140 Вместе с тем, в соответствии с археологическими и этнографическими данными, на Северном Кавказе как мужчины, так и женщины (вернее, молодые девушки) носили шлемообразные головные уборы и, как указывает З. В. Доде, вопрос о таком единстве форм "может быть рассмотрен в контексте социального статуса обладательницы такого убора".141 Кроме того, судя по фрагменту краски на копиях, у описываемой нузальской фигуры данная деталь костюма могла иметь не шлемовидную, а более сложную форму. Это вызывает в памяти головной убор "кур-харс", известный по ингушским женским погребениям XV-XVII вв. и отмеченный в 1638 г. русскими послами: "Жонки носят на головах... что роги вверх в поларшина".142 Он имел форму "в виде конька".- верхняя часть загибалась вперед. Причем, судя по найденным экземплярам, "кур-харc" был принадлежностью богатых женщин.143  Допустимо с большой осторожностью предполагать в ранний период более широкое распространение такого головного убора, что могло найти отражение на нузальской фреске.

У описываемых двух ктиторов, между прочим, волос не видно, хотя затылки открыты, и это - не результат утраты. Возможно, что головы выбриты. Судя по средневековым изображениям, в Грузии у женщин волосы, кроме отдельных прядей по сторонам лица, подвязывались или прикрывались накидками. Северокавказские же дамы могли подбирать волосы под головной убор144, так что "отсутствие" волос на нузальской фреске вовсе не указывает на то, что перед нами мужчины. Я в настоящее время склоняюсь к тому, что эти две "спорные" фигуры - женские. Причем, судя по парному чередованию фигур в разных одеждах, каждая из дам стоит за спиной своего мужа.

Возвращаясь к описанному ранее портрету Елии, отметим, что, в отличие от других ктиторов, Елиа не подпоясан. Неоднократно в аланских мужских погребениях среди хорошо сохранившихся поясных наборов не находили пряжек. Существует мнение, что таким способом могли "обезвреживать" покойников, лишив их возможности воспользоваться оружием, которое прикреплялось к поясу.145 А по материалам этнографии известен осетинский обычай снятия пояса перед входом в святилище.146 Не встречаем ли мы на нузальской фреске отголоски родственных древних традиций? Обращает на себя внимание и яркий красный цвет верхнего платья Елии, выделяющий фигуру из всего ктиторского ряда. У населения Северного Кавказа красный цвет являлся показателем привилегированного социального положения. Считалось также, что он имел свойство отгонять нечистую силу.147 Одежда Елии, кроме того, покрыта орнаментом, видимо обозначающим богатство ткани. Возможно, это иранская или китайская ткань, какие во множестве встречаются в северокавказских погребениях, начиная с периода расцвета Алании и до позднейшего времени. Поскольку в средневековом искусстве каждая деталь одеяния могла нести определенную информацию и говорить о социальном статусе владельца костюма, то отсутствие пояса и богатство ткани, скорее всего, указывают на особое положение Елии.

Его фигура выделена не только отличием в одежде, но и самим расположением "одесную" престола и образа Христа, впереди ктиторского ряда. Понятно, что согласно с иерархической системой средневекового искусства, старшие в роду должны изображаться ближе к алтарю, во главе группы. Сказанное относится, прежде всего, к групповым портретам, представленным в виде "процессии". Так, например, на ктиторских фресках в Кинцвиси и Бетаниа ближе всех к алтарной преграде стоит царь Георгий, за ним его дочь и соправительница Тамар, а уже позади всех - наследник Георгий Лаша. Соответственно, кем бы ни был Елиа, он не может быть изображен впереди своих предков. Если бы перед нами действительно был "генеалогический" ряд правящего рода средневековой Осетии, то Илью - Ос-Багатара, как самого молодого из представленных в композиции и замыкающего "царственную" линию, по возрастной субординации поместили бы позади всех.

Правда Е. Г. Пчелина, уверенно связывавшая ктиторский ряд с "генеалогией", также обратила внимание на то, что фигуры "своими местами нарушают традиции грузинской росписи". Исследовательница объяснила это тем, что "в нузальской фреске расстановка фигур исходит из осетинского обычая стояния родичей у гроба во время погребального обряда", и поэтому у изголовья мы видим самого старшего.148 Версия Е. Г. Пчелиной остроумна, но недоказуема - в контексте византийской культуры аналогии неизвестны, тем более что среди изображенных на северной стене, вероятно, находится и сам погребенный.

Нельзя не отметить, что предлагаемая учеными датировка захоронения в нузальском храме началом XIV в. (как и прежняя - нач. XIII в.) основана на маловыразительном погребальном инвентаре ("подвешенные к остаткам узкого ремешка горского типа" два железных ножа, три железных кольца, кресало и осколок кремня, а также два альчика в ногах149), и обычно соотносится с заданной заранее атрибуцией погребения. Как указывает В. А. Кузнецов, найденные там железные нож и кресало характерны для XIV в., и "более узкой датировке имеющийся материал не поддается", причем подобные вещи "бытуют ... вплоть до XIX в.".150 Несомненно, что росписи Нузала связаны с погребением и вряд ли их разделяет заметный временной промежуток. Обычно заказчиком подобных фресковых комплексов с ктиторскими портретами являлся либо изображенный и здесь же похороненный "основатель" усыпальницы, либо ближайшие его потомки. Надо отметить, что нузальские фрески по своему "развитому" палеологовскому стилю тяготеют к периоду позднейшему, чем предполагаемая дата смерти Ос-Багатара. Если наша датировка росписей верна, то разрыв между трагической гибелью осетинского героя и оформлением интерьера "Нузалы аргъуан" может составлять больше половины столетия (В. А. Кузнецов, кстати, основываясь на глубоко спорных данных, относит строительство храма к 1272-1273 гг. - когда Ос-Багатар был еще подростком151).

Конечно, отождествление изображенного на стене нузальского храма Елии и некоей похороненной под его "образом" персоны с легендарным "мтаваром овсов" Ос-Багатаром крайне соблазнительно, но вряд ли когда-то выйдет за рамки гипотезы. К такому же выводу пришел еще И. А. Лолашвили: "доказывать, что в Нузальской часовне похоронен Ос-Багатар, очень рискованно, вследствие чего этот вопрос сам по себе отпадает", поскольку "у науки нет доказательств, необходимых для этого".152 Справедливое замечание принадлежит также Г. Д. Тогошвили, по мнению которого "в настоящее время ... можно смело заявить, что с помощью нузальских фресок и надписи ... установить личность погребенного в церкви человека - дело безнадежное и напрасное".153 Вместе с тем, в различных трудах (и научных, и популярных) идентификация нузальского погребения и трактовка ктиторской группы нередко преподносятся как установленные факты. Увлекательная версия И. А. Лолашвили и В. А. Кузнецова заманчива и правдоподобна, но и сам Владимир Александрович не отрицал вероятность, что в нузальском храме похоронен кто-то иной.154

К этнографическим данным - а в основном по ним судят о личности погребенного в нузальской усыпальнице - надо относиться с осторожностью. Все-таки к началу своего изучения храм существовал уже более 500 лет. Вспомним, что и за меньший срок осетинские памятники обрастали легендарными сведениями, не имеющими ничего общего с истиной.155 При этом важные факты истории полностью забывались, как было напрочь забыто и присутствие погребения в нузальской церкви. Да и фольклорный образ Ос-Багатара, напомним, является контаминацией, не привязанной к определенному времени, и имеет мало общего с реальной личностью XIII в.

Чем выделяется нузальская усыпальница - это наличием единственного захоронения ("второго ящика нет"156), что, вкупе с заманчивыми версиями о принадлежности останков, трактовками ктиторской группы и проч., дает историкам основания рассуждать о значимости погребенного. Неоднократно приходилось слышать мнение, что такой выдающийся архитектурно-художественный комплекс был создан в честь одного человека - своего рода "martyrium" над гробом местного героя. Однако ничто не противоречит версии, что в усыпальнице предполагалось, но не было почему-то сделано, другое захоронение - ящик занимает только половину ширины наоса.157 Тут, кстати, очевидно проявление христианского обычая самоуничижения - посетители усыпальницы наступали на погребение, и это не очень похоже на посмертные почести герою. Кажется, что тот, кто был похоронен в "Нузалы аргъуан", сам заранее выбрал и подготовил место для своего упокоения, как это делали представители аристократии по всему христианскому миру. Полагаю, что и каменный ящик, куда было положено тело, сверху никак не был отмечен - потому о нем и забыли. Погребения без надгробий, как и "анэпиграфные" (без надписей) - совершенно обычное явление в восточнохристианских областях.

Для описываемого периода намогильные памятники, вероятно, не являлись обязательным элементом захоронения, эпитафии же характерны скорее для Западной Европы, где, собственно, впервые возникают и плоские надгробные плиты (не ранее X-XI вв.). В странах Византийского мира такие плитообразные надгробия начинают постепенно распространяться в развитом Средневековье не без западного влияния (в России ок. сер. XIII в.), а надписи на них - еще позже.158 Поэтому мало оснований имеет звучащее иногда предположение о том, что "Нузальское стихотворение" было написано на плите. Во всяком случае, о надгробии в "Нузальской часовне" нет никаких свидетельств, как нет и близких аналогий - да и куда, собственно, оно могло пропасть?

Итак, вопрос атрибуции памятника остается открытым, и уверенно связать как погребение, так и светские изображения Нузала с конкретными историческими лицами пока не удается. Остается присоединиться к мнению Г. Г. Гамбашидзе, лаконично заключившему, что на северной стене храма помещен групповой семейный портрет ктиторов.

К этому добавлю, что, скорее всего, впереди группы мы видим изображение покойного главы "сильного" алагирского рода, за спиной которого стоят два его сына с женами и ребенком. Вероятно, Фидарос - это старший сын и наследник Елии, а младенец Сослан, показанный на руках своей матери - это сын Фидароса и будущий глава фамилии (к Давиду Сослану он не имеет никакого отношения). Таким образом, впереди ктиторского ряда представлены три поколения мужской линии семейства, владевшего нузальским храмом.

Трудно сказать, кто из осетинской социальной верхушки был изображен на южной стене храма. Можно, конечно, предполагать, что именно там и были написаны "Деметре и сын его Давид, сын Давида Атон, сын Атона Джадарон, сын Джадарона Сослан Давид", хотя в соответствии с моими гипотетичными построениями, место портретов этих весьма значимых предков — на северной стене, "одесную" алтаря. Более вероятно, что справа также были изображения членов многочисленного семейства Елии (судя по расположению фрагментов, там было не более четырех фигур). Замечу, что оба сына главы рода представлены с супругами, а самого Елию мы видим без пары. Не могло ли изображение жены Елии располагаться впереди ктиторского ряда на южной стене?

Тогда портрет этой знатной алагирской матроны также занимал почетное - но не главное - место во главе "процессии", что вполне соответствует известному по осетинской этнографии глубоко уважительному отношению к "афсин"- жене главы семейной общины.159 Правда, версия эта шатка: в грузинской средневековой традиции, как и вообще в традиции византийского мира, женщин в ктиторских группах впереди ряда не изображали никогда. Да и фрагмент одежды на южной стене не имеет следов параллельных вертикальных полос, как у других женских портретов в Нузале, и, скорее, соответствует мужскому костюму (складка, видимо, отмечает разрез на "халате").

Вторая же фигура на южной стене располагалась прямо под оконным проемом, и, судя по расстоянию между обрезом одежды и линией подоконника, была ниже (сантиметров на 10) симметричного ей ктитора на северной стене. Не был ли здесь изображен подросток?

Следственно, не без сожаления приходится расстаться с романтичной версией о растянутой на несколько столетий "генеалогической линии" осетинского правящего рода, якобы изображенной в усыпальнице для демонстрации связи с Багратидами и ради увековечения памяти Ос-Багатара. Несомненно, что на стенах нузальского храма мы видим представителей алагирской знати, живших в относительно короткий промежуток времени. Об их социальном статусе можно судить по костюмам, соответствующим облачениям закавказской аристократии.160

Портреты "донаторов" были помещены на стены усыпальницы согласно с распространенной в христианском мире традицией (хотя Нузал выделяется многочисленностью ктиторских фигур). Как уже говорилось, в грузинских храмах, в том числе в высокогорной зоне, существует множество подобных "фамильных" портретов. Так, изображения членов семей "спонсоров" известны в Верхней Сванетии (Мацхвариши, Ипрари, Адиши, Лагами, Лэнджери), а также в граничащей с Осетией Горной Раче (Земо-Крихи, Сори, Никорцминда, Бугеули). У нас нет данных о погребальных функциях перечисленных высокогорных храмов, но ни один из них, кажется, не исследовался археологически.

Ценность нузальской ктиторской композиции заключается, прежде всего, в том, что это единственный сохранившийся изобразительный источник, по которому можно составить некоторое представление об облике средневековой осетинской аристократии. В этой "группе светских фигур" нашли отражение живые реалии быта высшего сословия горских обществ Осетии монгольского времени - парадная одежда знати, характерная для обширного восточного мира, а также (если конечно моя трактовка верна) традиционный северокавказский наряд.

* * *

Таким образом, определение нузальского храма как необычного и уникального "полусклепа-полуцеркви" - не совсем правильно. Перед нами распространенная в восточных областях византийского мира зальная церковь (однонефная базилика, необычная лишь своими миниатюрными размерами и конструкцией перекрытия - не привычным коробовым, а ложным сводом). Это был родовой храм-усыпальница, личная собственность семьи, принадлежавшей к социальной верхушке Уалладжира XIVв. Небольших "фамильных" церквей над гробами усопших известно множество по всему христианскому миру (в т. ч. и в Западной Алании). Можно предположить, что в Осетии и примыкающих областях "Нузалы аргъуан" не была единственной постройкой этого типа, но подобные погребальные сооружения еще не выявлены.

Среди памятников византийской ойкумены нузальская церковь выделяется неожиданным контрастом своей "народной" архитектуры и высокопрофессиональных фресок. Но это "противоречие" вполне объяснимо. В горах, где строительный материал лежал под ногами, существовала своя традиция каменного зодчества, и приглашать мастеров "из-за перевала" не было нужды. К тому же заказчики нузальской усыпальницы не ставили цель соорудить крупную постройку типа Зругского храма, для возведения которой требовались сложные технические навыки. Поэтому при строительстве обошлись местными силами. Вместе с тем, в Осетии XIV века, находившейся в состоянии кризиса, вряд ли имелась своя художественная школа и артели профессиональных изографов, тем более монументалистов. Для сохранения мастером высоких технических навыков необходима непрерывность ремесла, т. е. наличие регулярного заказа и рынка, чего в горских обществах Уалладжира монгольского времени по вполне объективным причинам быть не могло. Заказчики хотели видеть в храме "правильную" роспись, и поэтому художник-профессионал, "владевший" каноном и ориентировавшийся в вопросах богословия, был приглашен из Грузии, где в те времена возникали первоклассные живописные ансамбли. В итоге был создан памятник, уже не одно столетие волнующий умы исследователей, и ярко отразивший тесные связи двух древних и самобытных культур.

Итак, абстрагируясь от письменных и фольклорных источников, "раннюю" историю "Нузалы аргъуан" в общих чертах можно представить следующим образом. Нузальский храм-усыпальницу строит для себя некий знатный алагирец из колена Царазонта примерно во второй трети XIV в. В постройке храма проявились амбиции "хозяина" и явная его ориентация на христианскую культуру византийского толка. Усыпальница возводится очень небольших размеров - в расчете на одно-два погребения - вероятно, из-за нехватки квалифицированных строителей, или по какими-то другим, неясным мне, причинам. Вероятно сам же заказчик постройки приглашает и художника (даже скорее - небольшую артель) для украшения стен храма росписью, куда в соответствии с традиционными представлениями вводятся портреты всей семьи ктитора. Допускаю, впрочем, появление фресок и после погребения, при детях покойного - установить точно момент создания росписи пока не представляется возможным.

Так или иначе, основателя усыпальницы хоронят, в соответствии с его желанием, "по-христиански". Вместе с тем, в гроб кладут принадлежавшие умершему вещи и "ритуальные" (?) альчики, что можно считать единственным для "Нузалы аргъуан" бесспорным отражением традиционных дохристианских представлений местного населения. Нузальский храм не являлся приходским, а литургия здесь, надо полагать, проводилась лишь несколько раз в году, нося характер частной поминальной службы, специально организованной потомками покойного. По понятной причине спустя уже два - три поколения эти "заказные" богослужения прекращаются. Вскоре, как это обычно и бывает, стирается сама память о погребении. Вместе с тем, сохраняется определенный пиетет к усыпальнице, основанный на смутных воспоминаниях о былой ее значимости.

Я не отрицаю возможной принадлежности найденных Е. Г. Пчелиной останков Ос-Багатару, наличия портрета этого героя на стене усыпальницы, а также подлинности знаменитой "эпитафии". Прежние версии исторической интерпретации "Нузалы аргъуан", несмотря на неверность ряда положений, сохраняют свое значение. Но серьезные основания имеет и альтернативное толкование погребения и светских изображений храма. Приходится признать, что большинство затронутых здесь вопросов так и остаются без ответа. Весь круг "нузальских" проблем является своего рода ребусом, который еще предстоит разгадать. Но это - задача будущих исследований.

Литература:

Eastmond 2001 - Eastmond Antony. The cult of st. Davit Garejeli. // Desert Monasticism. Gareja and the Christian East. Tbilisi, 2001.
Joannes Chrysostomus - Joannes Chrysostomus. In Acta apostolorum. // Patrologiae Graecae kursus completes. / Ed. J.-B. Migńe. Wol. 60, col. 13-384. Parisiis.
Jolivet-Luvy 1991 - Jolivet-Luvy C. Les églises byzantines de Cappadoce: Le programme iconographique de l'abside et de ses abords. Paris, 1991.
LCI- Lexikon der christlichen Ikonographie./Hrsg. W. Braunfels. Rom-Frieburg-Basel-Wien, 1994.
Lidov 1991-Lidov Alexei. The mural painting of Akhtala. M., 1991.
National Cultural... 1998 - National Cultural Heritage Program, Open Society - Georgia Foundation / ed.N. Vacheishvili. Annual Report, 1998.
Nikoleishvili 1992 - Nikoleishvili Irine. Georgische Ikonostas-reliefs der 10-11 Jahrhunderts mit Darstellungen historischen Personlichkeiten, (Skieri, Saorbisi, Sedaseni). // Georgia, № 15. Universitats Verlag, Konstanz, 1992.
Thierry 1974 - Thierry N. A propos des peintures d'Ayvali Koy (Cappadoce). Les programmes absidaux à trois registres avec Deesis, en Cappadoce et en Georgie.//Zograf 5. Belgrad, 1974.
Thierry 1999 - Thierry N. Aux Limites sacré et du magique: Un programme d'entrée d'une église en Cappadoce // Res orientales. 1999. XII: La science des cieux, sages, mages, astrologues.
Thierry 1991 - Thierry N. Le culte du cerf en Anatolie et la Vision de Saint Eustathe. // Fondation Eugène Piot, Monuments et Mémoires, publiés par l'Académie des Inscriptions et des Beiles Lettres,1991. Vol. 72.
Velmans 1981 - Velmans T. L'image de la Deisis dans les églises de Géorgie et dans celles d'autres régions du monde
byzantin. l: la Deisis dans l'abside. // Cahiers Archéologiques, XXIX. Paris, 1980-1981.
Velmans 1989 - Velmans T. Le peinture murale byzantine d'inspiration constantinopolitaine du milieu du XIV siècle (1330-1370). Son rayonnement en Géorgie. // Дечани и византиjска уметност средином XIV века. Београд, 1989.
Velmans, Alpago Novello 1996- Velmans T, Alpago Novello A. Miroir de l'invisible. Peintures murales et architecture de la Géorgie (VIe - XVe s.). Paris, 1996.
Абаев 1990a - Абаев В. И. О работе В.А.Кузнецова Реком, Нузал и Царазонта//Абаев В. И. Избранные труды. Религия. Фольклор. Литература. Владикавказ, 1990.
Абаев 1990б - Абаев В. И. Происхождение осетинских фамильных имен Сærazontæ и Æghuzatæ.//Абаев В. И. Избранные труды. Религия. Фольклор. Литература. Владикавказ, 1990.
Аладашвили 1977 - Аладашвили Н. А. Монументальная скульптура Грузии. М., 1977.
Аладашвили 1983 - Аладашвили Н. А. Композиция алтарной конхи в церквах Сванетии. // IV международный симпозиум по грузинскому искусству. Тбилиси, 1983.
Аладашвили, Алибегашвили, Вольская 1966 - Аладашвили Η. Α., Алибегашвили Г. В., Вольская А. И. Росписи художника Тевдоре в Верхней Сванетии. Тбилиси, 1966.
Аладашвили, Алибегашвили, Вольская 1983 - Аладашвили Η. Α., Алибегашвили Г. В., Вольская А. И. Живописная школа Сванетии. Тбилиси, 1983. Аласаниа 1986 - Аласаниа Г. Г. Классификация грузинских письменных исторических источников. Тбилиси,
1986.
Албегова 2000 - Албегова З. Х.-М. Склеп Софии мартовского эпоса // Проблемы осетинского нартовского эпоса. Сборник статей. Владикавказ, 2000.
Алибегашвили 1979 - Алибегашвили Г. В. Светский портрет в грузинской средневековой монументальной живописи. Тбилиси, 1979.
Амиранашвили 1950 - Амиранашвили Ш. Я. История грузинского искусства. М., 1950.
Амиранашвили 1957 - Амиранашвили Ш. Я. История грузинской монументальной живописи. Т. I. Тбилиси, 1957.
Амиранашвили 1963 - Амиранашвили Ш. Я. История грузинского искусства. М., 1963.
Амиранашвили 1987 - Амиранашвили Ш. Я. Фрески Убиси. Тбилиси, Хеловнеба, 1987.
Белецкий, Виноградов 2005 - Белецкий Д. В., Виноградов А. Ю. Фрески Сентинского храма и проблемы истории аланского христианства в X в. // РА, 2005, № 1. (В печати)
Беляев 1996 - Беляев Л. А. Русское средневековое надгробие. М., 1996.
Брокгауз и Ефрон 1903 - Брокгауз и Ефрон. Энциклопедический словарь. Т. XXXVII. СПб., 1903.
Бусева-Давыдова 2004 - Бусева-Давыдова И. Л. К проблеме канона в православном храмостроении. //Христианское зодчество. Новые материалы и исследования. М., изд. УРСС, 2004.
Вельманс 1983 - Вельманс Т. Роспись церкви Зенобани и тема Видение св. Евстафия в Грузии. // IV международный симпозиум по грузинскому искусству. Тбилиси, 1983.
Вирсаладзе 1955 - Вирсаладзе Т. Б. Фресковая роспись художника Микаэла Маглакели в Мацхвариши.// Ars Georgica. T. 4. Тбилиси, 1955.
Вирсаладзе 1963 - Вирсаладзе Т. Б. Фресковая роспись в церкви Архангелов села Земо Крихи. // Ars Georgica. Т. 6а. Тбилиси, 1963.
Волконская 2004 - Волконская И. Г. Росписи трех пещерных храмов юго-западного Крыма. // Светильник. Религиозное искусство в прошлом и настоящем, 2004, № 1 (5).
Воронин, Раппопорт 1979 - Воронин H.H., Раппопорт П. А. Зодчество Смоленска XII-XIII вв. Л., 1979.
Габелиh 1998-Габелип Смилька. Манастир Лесново. Историjа и сликарство. Београд, 1998.
Гаглоева 2002 - Гаглоева З. Д. Осетинские фамилии. Цхинвал, 2002.
Гамбашидзе 1976 - Гамбашидзе Г. Г. Памятники грузинской культуры в исторической Двалети. / Сабчота Хеловнеба (Советское искусство). № 3. Тбилиси, 1976. (На груз, яз.)
Гамрекели 1961 - Гамрекели В. Н. Двалы и Двалетия в I-XV вв. н. э. Тбилиси, 1961.
Гатуев 1901 - Гатуев А. Христианство в Осетии. Владикавказ, 1901.
Голубцов 1918 - Голубцов А. П. Из чтений по церковной археологии и литургике. Литургика. Сергиев Посад,1918. (Переиздано: М., изд. Светлячок, Паломник, 1996).
Гольдштеин 1975 - Гольдштейн А. Ф. Средневековое зодчество Чечено-Ингушетии и Северной Осетии.М., 1975.
Граматюк 2003 - Граматюк А. А. Древнейшие росписи церкви Богородицы в монастыре Сирийцев в Египте.// Искусство христианского мира. Сборник статей. Вып. VII. М., 2003.
Гутнов 1993 - Гутнов Ф. X. Средневековая Осетия. Владикавказ, 1993.
Демаков, Чумак 1988 - Демаков А. А., Чумак И. Л. К вопросу об исторической интерпретации Верхнекубанской группы храмов X века. // Методика исследования и интерпретации археологических материалов Северного Кавказа. Орджоникидзе, 1988.
Джанашвили 1897 - Джанашвили М. Г. Известия грузинских летописей и историков о Северном Кавказе и России. Тифлис, 1897.
Дидебулидзе 1990 - Дидебулидзе М. Роспись в церкви Зенобани. // Известия Акад. наук Груз. ССР. Серия истории, этнографии и истории искусства. 1. Тбилиси, 1990. (На груз яз.).
Доде 2002 - Доде З. В. Женская одежда из позднесредневековых осетинских склеповых могильников в коллекции Б. А. Куфтина. //XXII "Крупновские чтения" по археологии Кавказа. Тезисы докладов. Ессентуки-Кисловодск, 2002.
Доде 2001 - Доде З. В. Средневековый костюм народов Северного Кавказа. М., 2001.
Донесение... 1934 - Донесение протопопа Болгарского епископу Астраханскому и Ставропольскому Антонию от 18 июля 1780 г. о нравах и обычаях осетин. // Материалы по истории Осетии (XVIII в.), т. I. [ИСОНИИ, VI.] Орджоникидзе, 1934.
Дрампян 1979 - Дрампян И. Р. Фрески Кобайра. Издательство Советакан грох. Ереван, 1979.
Древнехристианские храмы 1896 - Древнехристианские храмы и св. Александро-Афонский Зеленчукский монастырь в Зеленчукском ущелии Кавказского хребта Кубанской области. Одесса, 1896.
Дурново 1979 - Дурново Л. А. Очерки изобразительного искусства средневековой Армении. М., 1979.
Ерминия 1993 - Ерминия или наставление в живописном искусстве, составленное иеромонахом и живописцем Дионисием Фурноаграфиотом. М., изд. Свято-Владимирского Братства,1993 (по изд. Киево-Печерской Лавры, 1868г.).
Живопись... 1971 - Живопись древнего Пскова. М., 1971.
Закарая 1992 - Закарая П. Ф. Зодчество Тао-Кларджети. Издательство Тбилисского университета. Тбилиси,1992.
Ирон таурæгътæ 1989 - Ирон таурæгътæ. Сост. Джикаев Ш. Ф. Орджоникидзе, 1989.
Калоев 1971 - Калоев Б. А. Осетины. М., 1971.
Калоев 1973 - Калоев Б. А. Материальная культура и прикладное искусство осетин. М., 1973.
Каменная летопись... 1994  Каменная летопись страны вайнахов. Памятники архитектуры и искусства Чечни и Ингушетии. М., 1994.
Кения, Силогава 1986 - Кения Р. И., Силогава В. И. Памятники грузинского чеканного искусства в Сванетии. Ушгули. Тбилиси, 1986. (На груз, яз.)
Кобычев 7979 - Кобычев В. П. Храмов древние стены. //СЭ, 1979, №4.
Кондаков 1906 - Кондаков Н. П. Изображение русской княжеской семьи в миниатюрах XI в. СПб., 1906.
Крупнов 1960 - Крупнов Е. И. Древняя история Северного Кавказа. М., 1960.
Крупнов 1971 - Крупнов Е. И. Средневековая Ингушетия. М., 1971.
Кузнецов 1977 - Кузнецов В. А. Зодчество феодальной Алании. Орджоникидзе, 1977.
Кузнецов 1958 - Кузнецов В. А. Полный научный отчет Северо-Кавказской экспедиции 1957 года о работах в Чечено-Ингушской и Северо-Осетинской АССР. М., 1958.
Кузнецов 1990 - Кузнецов В. А. Реком, Нузал и Царазонта. Владикавказ, 1990.
Кузнецов 2002 - Кузнецов В. А. Христианство на Северном Кавказе до XV в. Владикавказ, 2002.
Лазарев 1970 - Лазарев В. Н. Русская средневековая живопись. М., 1970.
Лолашвили 1971 - Лолашвили И. А. Тайна гробницы Давида Сослана. Тбилиси, 1971. (На груз, яз.)
Лордкипанидзе 1973 - Лордкипанидзе И. Г. Роспись Набахтеви. Тбилиси, 1973. (На груз, яз.)
Лордкипанидзе 1978 - Лордкипанидзе И. Г. Роспись придела Вамека Дадиани в Хоби.//Средневековое искусство. Русь. Грузия. М., 1978.
Лордкипанидзе 1983 - Лордкипанидзе И. Г. О некоторых художественных особенностях росписи в Убиси. // IV международный симпозиум по грузинскому искусству. Тбилиси, 1983.
Лордкипанидзе 1989 - Лордкипанидзе И. Г. Житийный цикл св. Георгия в Убиси. //Дечани и византиjска уметност средином XIV века. Београд, 1989.
Лордкипанидзе 1990 - Лордкипанидзе М. Д. Абхазы и Абхазия. Тбилиси, 1990.
Магомедов 1983 - Магомедов М. Г. Образование Хазарского каганата. М., 1983.
Мамаиашвили 1991 - Мамаиашвили И. Ф. Роспись Табакини. Тбилиси, 1991.
Мамукаев 1969 - Мамукаев Т. Б. Тайна Нузальской часовни. Принадлежат ли исследуемые останки Давиду Сослану. Орджоникидзе, 1969.
 Маркович 1906 - Маркович В. В. В верховьях Ардона и Риона//зап. ИРГО по общей географии. Т. XXXVIII, №3. Спб., 1906.
Материалы... 1937 - Материалы по истории грузино-русских отношений (1615-1640). Тбилиси, 1937.
Меписашвили, Цинцадзе 1975 - Меписашвили Р., Цинцадзе В. Архитектура нагорной части исторической провинции Грузии Шида-Картли. Тбилиси, 1975.
Миллер 1881 - Миллер В. Ф. Осетинские этюды. Вып. I. М., 1881. (Переиздан: Миллер В. Ф. Осетинские этюды. Владикавказ, 1992).
Миллер 1998 - Миллер В. Ф. В горах Осетии. Владикавказ, 1998.
Мужухоев 1985а - Мужухоев М. Б. К вопросу об интерпретации некоторых культурных памятников Северной Осетии эпохи средневековья. // Вопросы историко-культурных связей на Северном Кавказе. Орджоникидзе, 1985.
Мужухоев 19856 - Мужухоев М. Б. Средневековые святилища Центрального Кавказа. //СА, 1985, № 3.
Мужухоев 1977 - Мужухоев М. Б. Средневековая материальная культура горной Ингушетии (XIII-XVII вв.). Грозный, 1977.
Нарожный 2003 - Нарожный Е. И. О шлемах из сел. Ярыш-Марды и святилища Реком. // Материалы и исследования по археологии Северного Кавказа. Вып. 2. Армавир, 2003.
Николеишвили 1998 - Николеишвили И. Ф. Изображения исторических лиц в грузинской средневековой малой пластике. Плиты алтарных преград 10-11 вв. из Схиери, Саорбиси и Зедазени с рельефными изображениями. Автореф.... канд. искусствоведения. Тбилиси, 1 (На груз, яз., русское резюме)
Павлинов 1893 - Павлинов А. М. Экспедиция на Кавказ 1888 года. //МАК. Т. III. M., 1893.
Пивоварова 2002 - Пивоварова Н. В. К истокам идейного замысла росписи церкви Спаса на Нередице Новгороде (1199 г.) //Древнерусское искусство. Русь и страны византийского мира XII век. СПб., 2002.
Плетнева 1967 - Плетнева С. А. От кочевий к городам. М., 1967.
Полиевктов 1937 - Полиевктов М. Материалы по истории грузино-русских взаимоотношений. Тбилиси,1937.
Привалова 1977 - Привалова Е. Л. Павниси. Тбилиси, 1977.
Привалова 1980 - Привалова Е. П. Роспись Тимотесубани. Тбилиси, 1980.
Пфаф 1871а - Пфаф В. В. Материалы по истории осетин.//ССКГ. Вып. V. Тифлис, 1871.
Пфаф 1871б - Пфаф В. В. Путешествие по ущельям Северной Осетии. //ССК. Т. 1. Тифлис, 1871.
Равдоникас 1990 - Равдоникас Т. Д. Очерки по истории одежды населения севро-западного Кавказа. Ленинград, 1990.
Радойчич 1973 - Радойчич С. Н. Изображение отрока при церковном входе в сербской живописи начала XV века. // Византия. Южные славяне и Древняя Русь. Западная Европа: Искусство и культура. М., 1973.
Раппопорт 1974 - Раппопорт П. А. Ориентация древнеруских церквей.//КСИА. Вып. 139. М., 1974.
Раппопорт 1994 - Раппопорт П. А. Строительное производство Древней Руси Х-XIII вв. СПб., 1994.
Рейнеггс 1967 - Рейнеггс Я. Общее историко-топографическое описание Кавказа. // Осетины глазами русских и иностранных путешественников. Орджоникидзе, 1967.
Реставрация и исследования... 1990 - Реставрация и исследования памятников культуры. Выпуск 3. М.,1990.
Сидоренко 2000 - Сидоренко Г. В. Михайловские рельефные плиты XI в. // Иконостас. М., 2000.
Смирнова 2004 - Смирнова Э. С. Иконы Северо-Восточной Руси: Ростов, Владимир, Кострома, Муром, Рязань, Москва, Вологодский край, Двина. Середина XIII середина XIV века. М.,2004.
Студенецкая 1989 - Студенецкая Е. Н. Одежда народов Северного Кавказа XVIII-XIX вв. М., 1989.
Схиртладзе 2000 - Схиртладзе З. Н. Исторические фигуры в Колагирском монастыре Гареджийской пустыни. Тбилиси, 2000. (На груз, яз.)
Тменов 1979 - Тменов В. X. Город мертвых. Орджоникидзе, 1979.
Тменов 1984 - Тменов В. X. Средневековые историко-архитектурные памятники Северной Осетии. Орджоникидзе, 1984.
Тменов 1996 - Тменов В. X. Зодчество средневековой Осетии. Владикавказ, 1996.
Тогошвили 1981 - Тогошвили Г. Д. Сослан Давид (к вопросу о его генеалогии). // ИЮОНИИ. Вып. XXVI.Тбилиси, 1981.
Тогошвили 1990 - Тогошвили Г. Д. Сослан Давид. Владикавказ, 1990.
Толмачевская 1931 - Толмачевская Н. И. Фрески древней Грузии. Тифлис, 1931.
Толстой 1997 - Толстой В. С. Сказание о Северной Осетии. Владикавказ, 1997.
Уварова 1887 - Уварова П. С. Кавказ. Путевые заметки. М., 1887.
Уварова 1900 - Уварова П. С. Могильники Северного Кавказа //МАК. Т. VIII. М., 1900.
Фасмер 1973 - Фасмер М. Этимологический словарь русского языка. Т.IV. М., 1973.
Хуцишвили 1988 - Хуцишвили Г. Я. Стенная роспись Сапара. Тбилиси, 1988. (На груз, яз.)
Церковь св. Георгия... 2002 - Церковь св. Георгия в Старой Ладоге. История, архитектура, фрески. Монографическое исследование памятника XII в. Автор-составитель В. Д. Сарабьянов.М., 2002.
Цулая 1980 - Цулая Г. В. Грузинский Хронограф XIV века о народах Кавказа // Кавказский этнографический сборник. Т. VIII. М., 1980.
Чибиров 1984 - Чибиров Л. А. Древнейшие пласты духовной культуры осетин. Цхинвал, 1984.
Чихладзе 2002 - Чихладзе Н. Э. Недавно обнаруженный памятник палеологовской живописи в церкви Богоматери селения Дирби в Восточной Грузии. // Кавказоведение. № 2. М., 2002.
Чихладзе 2005 - Чихладзе Н. Э. Копии фресок Нузальской росписи в хранилищах музеев Грузии и их роль в изучении памятника. // Shalva Amiranashvili State Art Museum of Georgia. Issavs, № IX. Tbilisi, 2005. (На груз, яз., русское резюме)
Чичинадзе 1985 - Чичинадзе И. А. Роспись Сорской церкви. Тбилиси, 1985. (На груз, яз.)
Чукова 2003 - Чукова Т. А. Алтарь древнерусского храма конца X первой трети XIII в. СПб., 2003.
Шевякова 1983 - Шевякова Т. С. Монументальная живопись раннего средневековья Грузии. Тбилиси, 1983.
Шервашидзе 1980 - ШервашидзеЛ. А. Средневековая монументальная живопись в Абхазии. Тбилиси, 1980.
Якобсон 1983 - Якобсон А. Л. Закономерности в развитии раннесредневековой архитектуры. Ленинград, 1983.

Архивные материалы:

Архив Института археологии РАН. Р-1, № 3097: Пчелина Е. Г. Отчет по экспедиционной поездке с 5 по 26 августа 1965 г. в Алагирское и Мамисонское ущелья Северной Осетии.
ОРФ СОИГСИ. Отделение истории, ф.4, оп. 1, д. 119: материалы научного архива К. А. Берладиной. ОРФ СОИГСИ. Отделение истории, ф. 6, оп. 1, д. 20: Пчелина Е. Г. Нузальская часовня в Северной Осетии.
ОРФ СОИГСИ. Отделение истории, ф. 6, оп. 1, д. 21: Пчелина Е. Г. Местность Уаллагир и шесть колен рода Осибагатара.
ОРФ СОИГСИ. Отделение истории, ф. 6, оп. 1, д. 130: Гамбашидзе Г. Г. Памятники грузинской культуры в исторической Двалети. Перевод С. Басиевой. Проектный институт по реставрации памятников истории и культуры "Спецпроектреставрация". Научный архив. Шифр. 45, №3131: Отчет о противоаварийных работах 1982-83 гг. по консервации живописи XV в. Нузальской часовни.
СОГОМИАЛ 2850, шк. 4, п. 1: Материалы экспедиции Е. Г. Пчелиной 1938 г.

Список сокращений:

ИРГО - Императорское Русское Географическое общество
ИСОНИИ - Известия Северо-Осетинского научно-исследовательского института
ИЮОНИИ - Известия Юго-Осетинского научно-исследовательского института
КСИА- Краткие сообщения Института археологии АН СССР
МАК - Материалы по археологии Кавказа
ОРФ СОИГСИ - Отдел рукописных фондов Северо-Осетинского института гуманитарных и социальных исследований
РА - Российская археология
СА-Советская археология
СОГОМИАЛ - Североосетинский государственный объединенный музей истории, архитектуры и литературы
ССКГ - Сборник сведений о кавказских горцах
ССК - Сборник сведений о Кавказе
СЭ - Советская этнография

Комментарии:

1 Эта работа не могла быть написана без дружеской поддержки Елены Руслановны и Людмилы Руслановны Габоевых и Аслана Аркадьевича Цуциева, оказавших мне неоценимую помощь в работе с музейными и архивными материалами, а также Нино Элгудзаевны Чихладзе, высказавшей ряд ценнейших замечаний и советов, за что приношу им свою искреннюю благодарность.
2 Кузнецов 1990. Данные по истории нузальской церкви, источник которых не указан, позаимствованы из этой работы. См. также: Кузнецов 1977: 129-151; Кузнецов 2002: 105-107; Гутнов 1993: 73-75; Албегова 2000: 231-244; Абаев 1990а: 457-464. В печати находится работа Н. Э. Чихладзе, посвященная копиям нузальских фресок (Чихладзе 2005).
3 Кузнецов 1990: 37, 84 и далее; Цулая 1980: 208. См. также: Абаев 19906: 408-422; Гутнов 1993: 70-94. По преданию, заселение Осетии началось из Алагирского ущелья, что говорит о месте Уалладжира среди прочих осетинских обществ (Миллер 1881: 138; Миллер 1998: 315). Об обществах Уалладжира см., напр.: Калоев 1971: 42-49.
4 Нарожный 2003: 114-119. В Урсдонском ущелье (ответвлении Алагирского) существует "могила Ос-Багатара и его жены Ахсин"(СОГОМИАЛ 2850,шк.4,п.1).
5 Есть указания исследователей, что о церкви часто говорится в преданиях, но из опубликованных оригинальных текстов могу указать только рассказ о сватовстве Ос-Багатара к царице Тамар, среди заслуг которой приводится и строительство нузальского храма (Ирон таурæгътæ 1989: 111). Надо отметить, что данных о каких-либо ритуалах, связанных с "Нузалы аргъуан", не имеется, хотя П. С. Уварова упоминает о "следах" (именно следах!) рогов на стенах и фасадах (Уварова 1887:41). Если к моменту возобновления в храме богослужений какие-то "народные" обряды, связанные с "Нузальской часовней", и существовали, то их, скорее всего, искоренило православное духовенство, активно боровшееся с проявлениями традиционных горских верований.
6 По указанию Е. Г. Пчелиной, в 1946 г. голосник еще был целым, но из-за беспризорности "часовни"., куда проникали кладоискатели, к 1965 г. он оказался разбит. Фрагменты были собраны и сданы в Северо-Осетинский музей краеведения (Архив Института археологии РАН. Р-1, № 3097: 28).
7 Ш. Я. Амиранашвили в разных работах относит фрески Убиси к началу, пер. пол. и середине XIV в., В. Джурич - к середине XIV в., И. Г. Лордкипанидзе указывает на вторую половину, а Т. Вельманс - на 80-е гг. этого же столетия (см., напр.: Амиранашвили 1950: 242-244; Амиранашвили 1963: 276, 278; Амиранашвили 1987: 17; Лордкипанидзе 1983: 10, 11, сноска 5; Лордкипанидзе 1989: 98; Velmans 1989: 93; Velmans, Alpago Novelle 1996: 160). Стенопись Сори и Дирби исследователи относят к середине XIV столетия (Амиранашвили 1950: 244-245; Чичинадзе 1985; Чихладзе 2002: 74-79). Надо учитывать, что основанные только на стилистическом анализе узкие датировки памятников (в пределах 25-50 лет) зачастую субъективны. Поэтому предлагаемые даты создания художественных произведений в пределах нескольких десятилетий всегда следует принимать с определенными оговорками (это касается и моих построений).
8 Фреска в Цаленджиха 80-90 гг. XIV в. (см., напр.: Толмачевская 1931: рис. 27; Лордкипанидзе 1989: илл. 16), Набахтеви 1431 г. (Лордкипанидзе 1973) и русские иконы (см., напр. Живопись... 1971: илл. 33, № 16, авторы книги относят образ к XIV в., но более поздняя датировка вероятнее). Правда, есть грузинские чеканные изображения похожего извода, которые на основе стилистического анализа относят к XII-XIII вв. (напр.: Кения, Силогава 1986: 80, кат. №81; табл. 49.).
9 Проектный институт по реставрации памятников истории и культуры "Спецпроектреставрация". Научный архив. Шифр. 45, № 3131: 34-35. Мною использован экземпляр отчета, хранящийся в Научном архиве Республиканского центра по охране памятников истории и культуры Республики Северная Осетия-Алания.
10 Мамаиашвили 1991: 59. Это замечание верно лишь отчасти - вряд ли под такое определение подходят упомянутые псковско-новгородские росписи, в числе которых - знаменитые фрески Феофана Грека.
11 Имя написано не совсем традиционно - через букву "": ""-"Ромфаноз". Эта буква сильно затерта и практически незаметна при черно-белом воспроизведении (напр., на опубликованном В. А. Кузнецовым снимке только слабо угадывается - Кузнецов 1990: 179, рис. 34-1). На прориси Т. Б. Мамукаева указанный знак пропущен (Мамукаев 1989: 114; Лолашвили 1971: 32), а на рисунке в архиве К. А. Берладиной показан неуверенно и в приводимом исследовательницей чтении имени тоже пропущен. Эта буква имеется, например, на копиях М. С. Шейблер 1958 и 1959 гг. из фондов Государственного музея Искусств Грузии (СХСМ/МН 282) и Государственного музея Истории Грузии (ССМ 43-67/3), и, главное, неплохо читается на подлинной фреске. Различия в написании имен святых в грузинских художественных памятниках встречаются, и в некоторых случаях это можно считать отражением региональных диалектов.
12 Мужухоев 1977: 122-123; Мужухоев 1985а: 72-82; Мужухоев 19856: 81-96.
13 Гольдштейн 1975: 65.
14 Архив Института археологии РАН. Р-1, № 3097: 8.
15 Кузнецов 1990: 60-62, 64; Тменов 1996: 162-163.
16 Раппопорт 1994: 107-108, см. также: Раппопорт 1974: 47.
17 Пфаф 18716: 136.
18 Использование термина неверно: "кафоликон" (греч. καθολικόν) означает соборный храм.
19 Архив Института археологии РАН. Р-1, № 3097: 23. По неясной причине, отчета о работах в 1946 г. не существует. Некоторые данные об этих раскопках приведены в отчете за 1965 г.
20 ОРФ СОИГСИ. Отделение истории, ф. 6, оп. 1, д. 20: 26; Архив Института археологии РАН. Р-1, № 3097: 12.
21 Проблема решения алтарного пространства в храмах византийского времени разработана достаточно плохо (по русским домонгольским памятникам см.: Чукова 2003). В Грузии встречаются довольно неожиданные варианты организации алтаря. Например, в храме Георгия около селения Адиши в Верхней Сванетии "трехпролетная алтарная преграда ... вдвинута так глубоко в маленькую апсиду, что в ней уже нет места для престола, который выступает из пролета царских врат и загораживает полностью вход в алтарь" (Шевякова 1983: 25). Известны также странные престолы с выступами, которые трактуются как жертвенники, совмещенные с престолами (Меписашвили, Цинцадзе 1975: 41-42).
22 Речь идет о южном и северном приделах церкви Иоанна Богослова (вт. пол. XII в.) в Смоленске (Воронин, Раппопорт 1979: 123, 125-126). Преграда с одним проходом была, кстати, в Зругском храме, расположенном недалеко от Нузала. (Реставрация и исследования... 1990: 198-199, илл. 3).
23 Материалы... 1937: 255.
24 О разновременности либо синхронности таких "побелок" с лежащей на них штукатуркой уверенно говорить трудно. Возможно, ответ может дать сравнительный анализ извести.
25 ОРФ СОИГСИ. Отделение истории, ф. 4, оп. 1, № 119, листы не нумерованы. В архиве имеется ряд негативов с фресок, а также кальки с прорисовкой надписей нузальского храма, в том числе и самая ранняя из известных мне копий так называемого "автографа художника", впервые опубликованного В. А. Кузнецовым (напр.: Кузнецов 1990: 73-73). К. А. Берладина работала в Осетии уже после войны, калька же датирована августом 1938 г. Возможно, это материалы другого исследователя. Так, по указанию Е. Г. Пчелиной, уроженец Нузала Темиркан Тасоевич Мзоков (1892-1942), "получивший хорошее образование, будучи больным, после революции жил в Нузале, посвящая весь свой досуг записыванию преданий и изучению фресок Нузальской часовни" (Архив Института археологии РАН. Р-1, № 3097: 29). Он, в частности, снимал копию с "автографа художника". Исследователь предоставлял свои материалы Е. Г. Пчелиной, и упомянутая калька может происходить из его архива.
26 В. С. Толстой побывал в Нузале в 1840-х гг. (Толстой 1997: 68-69). Графиня П. С. Уварова отмечает, что иконостас располагался "не на своем месте", т. к. пересекал "одну из пяти нижних фигур" (Уварова 1887: 42). Этот иконостас был подарен князем Воронцовым и его женой, и демонтирован перед раскопками Е. Г. Пчелиной. Видимо, его фрагментом является сохранившийся в храме деревянный позолоченный крест. Древняя каменная преграда могла быть разобрана с целью расширения алтаря при миссионере протоиерее Николо Самарганове "родом из города Горий", присланном в Осетию после экспедиции князя Абхазова (Миллер 1998: 362). Известно, что Н. Самарганов в 20-х гг. XIX в. вкладывал свои средства в ремонт храма. Жители Нузала обвиняли его в порче фресок и в похищении неких рукописей и сокровищ. Аналогичные кражи "инкриминировали" и другим грузинским священникам, служившим в Нузале и Зруге (Маркович 1906: 68; Пфаф 18716: 151), поэтому очевидно, что эти рассказы тенденциозны и являются отражением не всегда доброжелательного отношения к грузинскому духовенству в Осетии, что отмечалось в литературе (см., напр. Толстой 1997: 23; Гатуев 1901: 45-47). Работа по разборке преграды в сознании нузальцев, вряд ли разбиравшихся в нюансах православного богослужения и понимавших смысл этой переделки, со временем могла трансформироваться в разрушение фресок.
27 Мужухоев 1985а: 78; Мужухоев 19856: 91.
28 Архив Института археологии РАН. Р-1, № 3097:14 и чертеж. Фиксационный чертеж каменного ящика, без указания его ориентировки по сторонам света, приведен в работе Т. Б. Мамукаева (Мамукаев 1969: 33). В. А. Кузнецов дважды воспроизвел план ящика, оба раза с направлением расширяющимся торцом (т. е. головой) к алтарю (причем изображение на весьма схематичном плане и разрезе храма совершенно не соответствует реальному масштабу: Кузнецов 1990: 174, 180). Об истинном же расположении погребения можно судить по приведенной цитате Е. Г. Пчелиной и по чертежу в ее в отчете, на котором ящик сориентирован как раз в противоположную сторону.
29 Раппопорт 1994: 51-53.
30 Кузнецов 1990: 61.
31 Бусева-Давыдова 2004: 64-65, 71.
32 Любезное указание А. Ю. Казаряна.
33 Магомедов 1983: 158-159, 162 и далее; Якобсон 1983: 79-84; Кузнецов 2002: 23.
34 Аладашвили, Алибегашвили, Вольская 1983: 114-115.
35 Усыпальница пожалована роду Ласуридзе атабегом Бека I, умершим в 1306 г. Церковь посвящена св. Марине и расположена в нижнем ярусе колокольни. Квадратное в плане помещение, перекрытое коробовым сводом, изначально, возможно, не предназначалось для церкви.
36 Крупное 1971: 92-93; Каменная летопись... 1994: 138, илл. 127, 151, илл. 139 и далее; Тменов 1984: рис. 25, № 14-18; рис. 32, № 1; Тменов 1996: 141, 142; илл. 40, № 5-13; илл. 53, № 9-14; Тменов 1979: 29-32.
37 Тменов 1979: 29.
38 Датировка надземных склепов XIV в. (Мужухоев 1977: 62 и далее) спорна. Кажется более реальным время строительства подобных сооружений не ранее XVI в. (см., напр.: Тменов 1979: 137-141). Однако этот вопрос выходит за рамки предлагаемой работы.
39 Кузнецов 1977: 134.
40 Кузнецов 1990: 59.
41 Мужухоев 1985а: 79; Мужухоев 19856: 92.
42 Павлинов 1893: 64; Закарая 1992: 69.
43 По моему мнению, построены не ранее XVI в. К этой группе принадлежит и храм в Фараскатта, где вход, возможно, переделан. Об этих сооружениях см., напр.: Кобычев 1979: 149; Кузнецов 1977: 151-155, илл. 24, -5-6, 29, 2-5; Тменов 1984: илл. 45, 47; Тменов 1996: 164-166, 169-170, илл. 61, 5-8, 62, 3-4, 63, 6-10. О связи строительной традиции указанных построек (не исключено, что все они - погребальные) с нузальским храмом-усыпальницей в определенной степени свидетельствует голосник, существовавший в западной стене "Сатайи Обау" (возможно, их было два), отпечаток которого мной зафиксирован при обмере памятника.
44 Рейнеггс 1967: 92-93.
45 Кузнецов 1990: 63.
46 Лолашвили 1971: 53; Кузнецов 1977: 136.
47 Кузнецов 1990: 86.
48 Тогошвили 1981: 102-113; он же 1990: 10-40.
49 И. А. Лолашвили приводит цитату из рукописи Вахушти Багратиони, что существует "маленькая церковь внутри Касарского ущелья, где нарисованы с надписями: Деметре и сын его Давид, сын Давида Атон, сын Атона Джадарон, сын Джадарона Сослан Давид, который был мужем Тамар". Считается, что речь здесь идет о нузальском храме (Лолашвили 1971: 63; Кузнецов 1977: 138). Отмечу, что ни один из персонажей "генеалогии" не назван царем.
50 Кузнецов 1990: 79-80. Наиболее известный перевод принадлежит М. Г. Джанашвили; в конце этого варианта добавлено: «Кто из вас увидит этот стих, малостью пусть скажет поминание» (Джанашвили 1897: 43-44). Ни В. С. Толстой, видевший роспись в 1840-х гг., ни В. Б. Пфаф, посетивший Нузал в 1869 г., как вообще никто из многих писавших о ней ученых, в подлиннике «эпитафию» не видел. В. С. Толстой говорит о надписи, указывавшей место, где сокрыты сокровища «Осса богатыря», и уничтоженной в 1821 г. священником Н. Самаркановым, который похитил и сами сокровища. Впервые об «эпитафии» было заявлено в 1830-х гг.: переписанная кем-то копия через третьи руки попала к академику М. Броссе, который ее и опубликовал в Париже во французском переводе. Споры о подлинности надписи начались вскоре после ее публикации, чему посвящено большое количество литературы. Подробнее об этом и библиографию см.: Кузнецов 1990: 50-57, 77-96, 143-144; Кузнецов 1977: 137-138; Гутнов 1993: 70-79 и далее. Осетиноведы в основном считают надпись подлинной (в том числе такой авторитетный ученый, как В. И. Абаев). Большинство грузинских исследователей склоняются к противоположной точке зрения. В частности, крупный специалист в области грузинской филологии Ш. Дзидзигури, рассматривая девять вариантов «стихотворения», а также французские и русские переводы, делает вывод, что оно возникло в конце XVIII - нач. XIX в. Высказывалось предположение (Ш. Ониани и И. Лолашвили), что надпись является произведением И. Ялгузидзе, который считается также автором поэмы «Алгузиани» и своими фальсификациями преследовал фамильные интересы. И. А. Лолашвили обращает внимание на то, что использованное в тексте «эпитафии» слово «батони» является термином позднего происхождения. Это очень показательно. Заметим, что подобная по содержанию эпиграфика нехарактерна для христианских церквей византийской ойкумены. Если «эпитафия» действительно существовала, то это был весьма нетипичный памятник, что настораживает при «стандартной» (не в отрицательном смысле) типологии элементов оформления сакральных построек. Надписи в таких сооружениях носят обычно более «конкретный» характер. Кроме того, автор «эпитафии» явно смешивал разновременные исторические факты. В. Л. Абаев объясняет эту нелогичность тем, что «национальные герои такого масштаба, как Ос-Багатар, уже при жизни обрастают легендами» (Абаев 1990а: 463). Однако представляется, что столь путаный текст не мог быть написан одновременно с фресками - т. е. не позже, чем в течение первых одного-двух десятилетий после погребения, когда еще должны были прекрасно знать и помнить как погребенного, так и его ближайших предков и родственников. Тем более, что заказчиком росписи, в этом почти нет сомнений, был либо тот, кто похоронен в храме-усыпальнице, либо его дети. Настораживает также и странное совпадение имен в «эпитафии» с подписями у двух фигур в алтарной части, никоим образом не связанных с ктиторами (Василий Великий и Роман Сладкопевец - об их атрибуции см. далее в основном тексте). Напрашивается мысль, что уже поврежденные подписи нижнего регистра могли как-то повлиять на составление «нузальского стихотворения», хотя, конечно, нельзя исключать и простого совпадения. Не является ли действительно автором этого странного текста И. Ялгузидзе, обобщивший устные предания и подписи на фресках?
51 Кузнецов 1990: 89.
52 Кузнецов 1990: 85. Вместе с тем, по грузинским источникам "Багатар" - это имя, и с грузинского языка "Ос-Багатар" переводят как "осетин Багатар" (см.. напр.: "О войне Вахтанга с оссом Бакатаром и убийстве Бакатара Вахтангом" - Аласаниа 1986: 110).
53 По авторитетному заключению В. И. Абаева, "такое отождествление связано с натяжками, и, может быть, не стоит на нем настаивать" (Абаев 1990а: 464). Нельзя не отметить версию Т. Б. Мамукаева, по которой в "эпитафии" говорится о шести персонажах (Мамукаев 1969: 109): номинацию "Ос-Багатар" следует объединять с именем Давид Сослан ("багатар" - осет. "отважный"), "фидар" переводится как "крепкий", "стойкий" и является определением-прозвищем имени Джадарон, а "Сокур" ("сохъхъыр" - "кривой", "одноглазый" и "слепой") следует увязывать с именем Георгий. Речь идет о Давиде Сослане, его отце Джадароне -военачальнике Джада, и сыне Георгии Лаша, у которого был поврежден глаз. Кстати, существует и другое толкование имени Лаша, якобы данного своему сыну самой Тамар и означающее "Просветитель Вселенной", что связывают с абхазским словом "алаша" - "свет, светоч" (Лордкипанидзе 1990: 54). Интерпретация Т. Б. Мамукаева в основном совпадает с точкой зрения Е. Г. Пчелиной (ОРФ СОИГСИ. Отделение истории, ф. 6, оп. 1, д. 21: 122-128).
54 Амиранашвили 1957: 61.
55 Шевякова 1983:25; илл. 91-94. В литературе фигурирует как "Адиши за деревней". Не путать с церковью такого же посвящения в самом селе.
56 В восточные полуциркульные люнеты бесконховых алтарей в Цвирми, в церкви св. Марины в Сапара и в южном приделе в Убиси вписаны трехфигурные поясные Деисусы.
57 Считается, что перед нами пример сложной редакции Деисуса, в которой с собственно Деисусом слилась композиция "Христос во Славе". Это один из вариантов апокалиптической сцены Теофании-Видения, широко распространенной в алтарных конхах церквей Христианского Востока (в Каппадокии их сохранилось более 20: Jolivet-Levy 1991: 337), но известной также в памятниках Балкан (напр., Печ, ок. 1260 г.), Западной Европы (напр., фреска VIII в. в церкви Санта-Мария Антиква в Риме) и проч. В Грузии варианты такой композиции известны как минимум с X в. (Цамебули) и вплоть до позднего Средневековья (Бугеули - XVI в., Корети - XVII в.). Здесь также могут присутствовать херувимы, тетраморфы, крылатые и огненные колеса - детали, заимствованные из Апокалипсиса и пророческих видений, связанных с концом Света и воплощающих в себе ветхозаветный образ евхаристии. Иногда в подобные композиции вводятся и фигуры пророков Исайи и Иезекииля - прямое указание на литературный источник. Примеры композиции "видения Иезекииля", размещенной в апсидах, известны в Египте, на Ближнем Востоке и в Закавказье с доиконоборческих времен, позже она соединяется с "видением Исайи", а к XII в. сливается с Деисусом. Распространен и краткий извод Деисуса в апсиде только с двумя архангелами. В конхе храма Тбети в Тао-Кларджетии представлен Спас на престоле в окружении сонма ангелов, но без Богоматери и Предтечи (XI или XIII в.). Деисус в окружении "небесного воинства" (по тексту литургии "ангельскими невидимо дориносима чинми") мы видим в большинстве изображений Страшного Суда, что снова указывает на апокалиптические мотивы аналогичных композиций в алтарях. Расположенные в апсидах Деисусы-Видения с ангельским сонмом (как в Нузале, но более развернутые) известны исключительно в Грузии: в росписях Накипари, Мацхвариши, Цвирми (кон. XI - нач. XII в.), Хе (XIII в.), Пхотрер (XIII в.), Чохулд (XIII в.), Тангил (XIII в.) и Местиа (ц. Пусда, XII в.) в Верхней Сванетии (о двух последних памятниках см.: Шевякова 1983, илл. 85, 102 и комментарии к рисункам), Убиси в Имеретии (XIV в., илл. 9). Еще три сванских памятника этой группы мне любезно указаны Н. Э. Чихладзе: Мами, ц. Спаса (X в.); Муцди, ц. Архангелов (кон. XIII в.); Сакдари, ц. св. Георгия (XV-XVI в.) - (National Cultural... 1998: 238-239, fig. 112, 117). О распространении иконографической композиции "Деисус" в грузинских памятниках, а также библиографию см. напр.: Thierry 1974: 5-22; Velmans 1981: 47-102; Амиранашвили 1957: 59-65; Вирсаладзе 1955: 227-228; Вирсаладзе 1963: 120-121; Аладашвили, Алибегаш-вили, Вольская 1966: 16-17; Привалова 1977: 22-23; Привалова 1980: 175-176, 179, прим. 9; Аладашвили 1983; Аладашвили, Алибегашвили, Вольская 1983:40-43, 88-90.
58 Из евхаристической молитвы Иоанна Златоуста.
59 Аладашвили, Алибегашвили, Вольская 1983:43,35, рис. 13, 14.
60 Впрочем, в восточнохристианском искусстве, в том числе в грузинском, фронтальный святительский чин и "Служба" сосуществовали как минимум до XVI в., иногда совмещаясь [напр, в росписи XVI в. в Табакини (Имеретия) две центральные фигуры - в повороте к центру, а остальные - фронтальные: Мамаиашвили 1991:12, табл. VII]. О композиции "Служба св. Отцов" см., напр.: Церковь св. Георгия... 2002: 135-137.
61 Подобный атрибут диакона в виде прямоугольной коробочки в литературе именуется либо ладанницей, либо артофорием (дословно с греческого - "хлебоносец", варианты - "дарохранительница" или "коробочка-пиксида для хранения св. хлеба").
62 Лолашвили 1971: 31. А. И. Вольская и Н. А. Аладашвили допускали здесь чтение "Германоз" (Кузнецов 1990: 67).
63 Толстой 1997: 69.
64 Среди грузинских росписей самые древние сохранившиеся изображения диаконов в алтарной части находятся "у наружного края апсиды" в монастыре Саберееби (IX-X вв.; Шевякова 1983:10; илл. 27). Образ Стефана имеется, например, у северных "краев" апсид Озаани, Бертубани, Бедиа, Убиси и Сори. Вообще, "алтарные" изображения Первомученика столь распространены, что приводить еще примеры излишне.
65 Мамукаев 1969: 114. В. А. Кузнецов указывает на какую-то зарисовку В. Л. Лакисова, якобы судя по которой здесь «были действительно буквы "со"» (Кузнецов 1990: 65).
66 В грузинском языке "" - это губной придыхательный согласный звук, передающий, обычно, звук "ф" в словах негрузинского происхождения. Транскрибируется также как "п" (ср. "Фидарос"-"Пидарос", "Сафара"-"Сапара" и т.д.). В одной из прежних публикаций соответствующую греческую букву я ошибочно назвал "фита" и пользуюсь случаем исправить ошибку. Греческое происхождение этого знака в грузинском алфавите подтверждается и самим его начертанием.
67 Лолашвили 1971: 32, илл. II. Другие приведенные И. А . Лолашвили рисунки нузальских надписей также взяты из публикаций В. Б. Пфафа и Т. Б. Мамукаева.
68 Существует три основных вида грузинского шрифта: асомтаврули (заглавный), хуцури (нусхури, нусхуцури - строчный, церковный) и мхедрули (скоропись). Первые два очень схожи и употребляются в богослужебном письме (аналогично русским "уставу" и "полууставу"). Скорописный шрифт мхедрули ныне используется как повседневный рукописный и печатный. Грузинские подписи к изображениям в Нузале традиционно выполнены шрифтом асомтаврули. Скоропись-мхедрули сильно отличается от "заглавного" и "строчного" шрифтов. Совпадает написание лишь нескольких знаков, в том числе буквы "с"-"", которая в нашем случае как раз полностью и сохранилась. Фрагмент же "" на зарисовке действительно напоминает букву "o"-"ო", написанную скорописью (в "заглавном" варианте "о" выглядела бы совсем по-иному: ""). Надписи в Нузале палеографически характерны для XIV века. Скоропись "мхедрули" - светское письмо - стала широко использоваться во фресковой живописи только с XVI века (хотя в других случаях-напр., в деловой переписке - гораздо раньше). И. А. Лолашвили, вероятно, чтоб как-то объяснить бросающееся в глаза несоответствие шрифтов в его варианте чтения, предположил позднее поновление росписи, к которому, по мнению исследователя, относятся также якобы ошибочно помещенное около одного из "братьев" имя Ильи Пророка (?!) и "совершенно нововведенный... русский (так! - Д.Б.) орнамент" вокруг креста над входом.
69 Lidov 1991: 132.
70 В этом известном монастырском храме Стефан изоб ражен с севера в нише протесиса, а Роман - симметрич но с юга "в малой нише диаконника" (ГабелиЪ 1998: 51 69).
71 Служил клириком при Софии Константинопольской. Та о нем пишет Марк Ефесский в "известии о кондаках": "творец кондаков - чудный Роман получил дар сей от Богородицы, явившейся ему во сне и подавшей свиток бумаги повелением съесть; исполнив это, он тотчас встал ... начал петь «Дева днесь». После этого он составлял и другие кондаки ... и икосы". Всего по некоторым источника Роман написал до тысячи кондаков.
72 Ср.: LCI: Bd. 8, Col. 278-279 и 281.
73 Ерминия 1993: 163. На русских иконах Покрова изображается как безбородый юноша. Иконографию Романа Сладкопевца см.: LCI: Bd. 8, Col. 279.
74 Лордкипанидзе 1978: 131-144; Дрампян 1979: 10-13.
75 О росписи см.: Толмачевская 1931: 26; Амиранашвили 1950: 252. Работавшие здесь художники столкнулись, как и в Нузале, с отсутствием конхи в алтарной части. Программа росписи плоской восточной стены соответствует системе алтарной декорации: вверху находится поясной трех-фигурный Деисус, регистром ниже изображены апостолы Петр и Павел, а под ними - ряд святителей (в иконографии "Поклонение Жертве" с оплечным образом Христа Эммануила в центре). На своде размещены евангельские сцены. На западной стене написаны Распятие и избранные святые. Группа ктиторов занимает северную стену, южную же - святые воины.
76 Алибегашвили 1979: 31.
77 Впрочем, мои построения - не более чем гипотеза, -иногда в публикациях понятие "одесную" рассматривается как "справа от зрителя". Это относится к византийским памятникам, но тут возможен различный подход к организации интерьера храма в центральной Византии и на Кавказе. Еще В. Н. Лазарев отмечал случаи отхода от подобного принципа, что объяснялось "периферийностью" приводимых памятников (Лазарев 1970: 37, примеч. 28). Надо признать, что за пределами Грузии известны ктиторские изображения даже в конхе апсиды. Интересно, что в рамках традиционного этикета северокавказских народов (что мне известно по Осетии и Кабардино-Балкарии) правая сторона воспринимается как более "почетная". Это можно проследить по сей день - иногда, например, во время застолья (место для почетного гостя -по правую руку от сидящего во главе стола) и даже зачастую в президиуме официальных собраний.
78 Правда, в Сори на северной стене имеется маленькая коленопреклоненная светская фигура. Размещение ктиторских портретов на южной стене храма следует связывать с заупокойными функциями «дьяконника» в южной апсиде, где обычно находились поминально-погребальные приделы, часто служившие и реликвариями-мартириями над чтимыми святынями. Эта традиция восходит к древнейшим временам - например, для погребений (и, вероятно, для хранения святых мощей) использовались южные пастфории у апсид в сирийских храмах. Показательным примером связи «светских портретов» с поминальным приделом может считаться роспись храма Амаглеба-Вознесения около с. Озаани в Кахетии (нач. XIII в.). Там непосредственно над входом в южную апсиду написана фигура донатора с моделью церковной постройки, а напротив - на восточной грани юго-восточного столба - три мужские фигуры без нимбов (центральную монашескую фигуру Г. Д. Тогошвили ошибочно принимал за женскую (Тогошвили 1990: 127-128)). В одноапсидных базиликах, где такие приделы отсутствовали, изображения ктиторов на южной стене могли быть связаны с древней общевизантийской традицией самые почетные погребения совершать в правой части храма, которой, видимо, в целом придавалась особая роль в сакральном храмовом пространстве. Кстати, если не в самом приделе, то именно около южной стены располагалось и подавляющее большинство почитаемых гробниц святых. Вероятно, это связано с общими представлениями о восточной и южной сторонах, как о сторонах Спасения.
79 Кузнецов 1990: 71-72, 90, 143.
80 Пфаф 1871 а: 34.
81 Маркович 1906: 67.
82 ОРФ СОИГСИ. Отделение истории, ф.6, оп. 1, д. 20: 26.
83 Уварова 1887: 44.
84 Донесение... 1934: 169.
85 Толстой 1997: 68.
86 ОРФ Отделение истории, ф. 6, оп. 1, д. 21: 94.
87 Албегова 2000: 231-234. Согласно сказанию, Батраза похоронили в склепе Софии (у В, Б. Пфафа - "Аларв Софиа": Пфаф 18716:169). В. И. Абаев считал, что речь о константинопольском храме и в предании отразилась борьба христианства и язычества в Алании. Правда, не ясно, почему название нартовского склепа связь именно с Софией Премудростью Божией (по свидетельству Дионисия Ареопагита это одно из имен Бога), а не со святой мученицей Софией?
88 Напр., это соборы в Трапезунде, Охриде и Софиии, бывших столицами балканских государств, в Фессалонниках, втором городе Византийской империи, в Сисе, столице Кипикийской Армении, и в трех крупнейших центра Древней Руси - Новгороде, Киеве и Полоцке. Есть данные о существовании такого храма около Питиунта, бывшего епископским центром Абхазии.
89 Епархиальная принадлежность Уалладжира, как и вообще вопрос "воцерковленности" основной массы нового населения, остается малоисследованной проблемой. Трудно сказать, откуда сюда поставлялись священножители в XIV в. - с "оккупированных" ли земель Предказья или из относительно свободной Картли. Мы не знаем также, насколько формальным в это время было существование Аланского епископата и какие области он охватывал. Вместе с тем, Никози находилось на землях Ксанских эриставов, владения которых доходили до верховий Лиахвы и Терека. Впрочем, эти вопросы выходят за рамки нашей темы.
90 Посвящение архызских храмов, определенное по направлению продольных осей (Демаков, Чумак  1988: 94-96) не может выходить за рамки гипотезы.
91 Хотя образ святого покровителя алтаря могли поместить, как ни странно, даже на западной стене. Например, в упоминавшейся церкви св. Марины в Сапара изображение патрониссы храма находится на западной стене. Но это, возможно, частный случай.
92 Лордкипанидзе 1978: 132.
93 Радойчич 1973: 324, 326.
94 Граматкж 2003: 254.
95 В богослужебных текстах крест сравнивается с Лествицей в Царство небесное: "Кресте, небесная лествице, степенем наставнице, Христова высота и слава еси" (Канон честному Кресту. Песнь 5).
96 Кузнецов 1990: 71.
97 Эта так называемая "геральдическая композиция" (симметричные фигуры всадников) известна с раннехристианского времени (прежде всего, по коптским памятникам), встречается во фресках Сирии и Каппадокии. В Нузале фигуры воинов находятся на противоположных стенах, но, по сути - это та же "геральдическая композиция" В двух храмах в Западной Алании (в Сентинском - слой росписи конца XI в., и в Среднем Архызском - фрески X-XI вв. также отмечены симметрично расположенные изобра жения конных мучеников (Белецкий, Виноградов 2005 Древнехристианские храмы 1896: 18-19). В Армении н; восточной стене храма в Лмбате рядом с апсидой имеет ся изображение двух всадников, датируемое VII в. (Дурно во 1979:140). В Грузии самая ранняя фресковая компо зиция такого типа сохранилась в храме № 5 (IX-X вв.) в Саберееби (Шевякова 1983: 10). Пример святых всадников на своде базилики, т. е. в верхнем регистре, мы ветре чаем в росписи Аца и Ипхи в Верхней Сванетии (рубеж X XI вв.) - там воины помещены по одному склону свода и движутся навстречу друг другу. В последующее время в искусстве Грузии этот сюжет популярен чрезвычайно. Как отмечает Т. С. Шевякова, "помещение всадников на своде в Аце и Ипхи - наиболее ранняя традиция, позже он изображаются в церквях Верхней Сванетии в нижнем регистре" (Шевякова 1983: 18, 21; См. также: Thierry 1999
98 В одной из песен Канона за умерших говорится: "Смертию смерти Христове и страстьми страсти подражающ честней, мученицы вси божественныя и блаженныя жизн получиша". Во время панихиды и поминальных служб к лик мучеников обращаются особо и многократно, при это: другие "категории" святых почти не упоминаются. Показательный пример - богослужения в субботу на второй, третьей и четвертой седмицах Великого поста (эти три субботы посвящены поминовению усопших - см. текст Триод Постной). Иоанн Златоуст, рассуждая о необходимости служения литургии за умерших, проводит параллель именно с мученическим культом: "Для чего, думаешь ты, бывают приношения за мучеников, и они призываются в этот час? Хотя они - мученики, хотя это - приношения за мучеников, но великая честь быть названными по имени в присутствии Владыки, во время совершения Его смерти, Страшной Жертвы, неизреченных Таинств" (Толкования на деяния апостолов. Гомилия 21, раздел 5. - Joannes Chrysostomus: 170). Службы ("приношения") за мучеников, проводившиеся в дни их кончины с раннехристианских времен, позже вылились в поминальные службы за всех умерших (Голубцов 1918: 52-54). О символическом значении образа "сопутствующих Христу" святых всадников см., напр.: Сидоренко 2000: 247-250. Изображения воинов-мучеников занимают одно из центральных мест в двух пещерных храмах в Крыму (храм "Трех всадников" -посл. четв. XIII в. и храм "Донаторов" - кон. XIV в.), причем первый служил усыпальницей, а второй носил поминальный характер (Волконская 2004: 85-87, 89-99). Возможно, что фигуры святых страстотерпцев в Сентинском храме - а среди них особо выделяются всадники из "геральдической" композиции - также связаны с мемориальными функциями памятника, в котором был открыт ряд богатых погребений. Погребения логично искать и в Среднем храме на Нижнеархызском городище - с ними, возможно, связаны существовавшие на стенах образы мучеников, в том числе конных Георгия и Дмитрия. Этот храм, судя по давно отмеченному шву на северной стене - при отсутствии аналогичного с юга - изначально строился несимметричным, двухапсидным - с южным приделом, а о назначении таких приделов я уже говорил.
99 О почитании Евстафия Плакиды см.: Смирнова 2004:200-202; там же и подробная библиография. Среди памятников грузинской школы изображения "Видения св. Евстафия" известны во фресках Зруга (западная часть южной стены; XII в.) и Сапара (западная стена; нач. XIV в.), на рельефах Натлис Цемели (VII в.), Атени (VII в.), Эртацминда (VIII в.), Мартвили (X в.) и Зенобани (XIII в.). Изображение "Чуда" распространено в наружных росписях церквей в Сванетии: Ипрари (кон. XI в.), Лаштхвери (XVI в.), Лагами (XV в.) и проч. (Аладашвили 1977; Дидебулидзе 1990; Вельманс 1983). Мученичество св. Евстафия было переведено на грузинский язык в VI в, но, вообще, этот святой был популярен по всему христианскому миру - целый ряд его изображений известен в западноевропейских романских и готических памятниках (напр., в Шартрском соборе житию этого святого посвящено большое витражное панно 1200-1210 гг.). Об устойчивости почитания Евстафия на Западе свидетельствует, в частности, гравюра Дюрера нач. XVI в. с изображением Чуда (LCI: Bd. 6, Col. 194-199; см. также: Thierry 1991: 33-100).
100 Пивоварова 2002: 464-465, 474-475
101 Смирнова 2004: 201. Например, в Сапара "Чудо св. Евстафия" написано над сценой Страшного Суда. В небольшой церкви в Цкелкари в Абхазии (XVI в.) на северной стене сохранилось изображение "Видения Евстафия", а под ним, около входа в придел-усыпальницу, размещены фигуры ктиторов (Шервашидзе 1980: 202-205.). Расположение образа конного мученика над светскими фигурами, зафиксированное в двух погребальных сооружениях, судя по всему, не случайно.
102 Толстой 1997: 69.
103 Пфаф 18716: 137. Исследователь пользовался копиями надписей, снятыми генерал-лейтенантом И. А. Бартоломеем.
104 Уварова 1887: 41; Архив Института археологии. Р-1, № 3097: 30; Кузнецов 1990: 69; Доде 2001: 54-55.
105 Указание Н. Э. Чихладзе. Размер 160x295. ССМ 144-65\33. Эта копия опубликована: Гамрекели 1961: таб. V.
106 Кузнецов 1977: 136.
107 Абаев 19906:411.
108 Гаглоева 2002: 15-18.
109 По свидетельству В. Б. Пфафа, И. А. Бартоломей указывал на существование некогда на стене храма и имени "Джадарос", правда, к какой фигуре надпись относилась - исследователь не пишет (Пфаф 1871а: 33). На мой взгляд, эти сведения малодостоверны - очень вероятно, что их источником является предание об "эпитафии".
110 Толстой 1997: 69.
111 Меписашвили, Цинцадзе 1975: 84; Аладашвили 1977: табл. 82; Алибегашвили 1979: 57, табл. 36, 38, 39; Схиртладзе2000: илл. 6, 11, 15, 21, табл. 7, 11; Хуцишвили 1988: 70-78; Мамаиашвили 1991: табл. XXIII.
112 Алибегашвили 1979: табл. 10.
113 Чичинадзе 1985: 64, 66, 67.
114 См., напр.: Velmans, Alpago Novello 1996, ill. 29. Фрески переписаны в XIX в., чем, возможно, объясняется некоторое отличие от нузальских костюмов.
115 Доде 2001: 52.
116 Там же: 68-70, илл. 43.
117 Алибегашвили 1979: 27-28.
118 Доде 2001: 52, 54.
119 Eastmond 2001: 233.
120 Доде 2001: 14, 52, 65.
121 Алибегашвили 1979: 27-28, там же и литература. См. также, напр.: Вирсаладзе 1955: 184.
122 Понятие "кафтан",имеющее иранское происхождение, включает в себя большинство видов верхней одежды, в том числе архалуки, бешметы, черкески и т.п.
123 Фасмер 1973.
124  Брокгауз и Ефрон 1903: 2.
125 Кондаков 1906: 104. ...
126 Там же: 55.
127 Доде 2001: 14.
128 Гамбашидзе 1976: 75-76. Перевод С. Басиевой: ОРФ СОИГСИ. Отделение истории, ф. 6, оп. 1, д. 130: 9.
129 ОРФ СОИГСИ. Отделение истории, ф. 6, оп. 1, №20: 25-26.
130 Лолашвили 1971: 90; Кузнецов 1990: 69.
131 Мамукаев 1969: 80, 81, 83.
132 Доде 2001: 35-36, 52-55, 59-60, 78; Доде 2002;49; Студенецкая 1989: 259; Калоев 1971: 174-175, 180.
133Тменов 1979: 122-123.
134 Калоев 1971: 76; Калоев 1973: 30.
135 Уварова 1900: 356-262.
136 Кузнецов 1958.; Доде 2001: 75; Калоев 1971: 176.
137 См. напр.: Доде 2001: 55, 74, илл. 2.
138 Кузнецов 1990: 69.
139 Нарожный 2003: 122-123 или Кузнецов 1990: 170.
140 Гамбашидзе 1976: 75. Перевод: ОРФ СОИГСИ. Отделение истории, ф. 6, оп. 1, д. 130: 9.
141 Доде 2001:20-22, 88, рис.18, илл. 9; Равдоникас 1990:102.
142 Полиевктов 1937: 251.
143 Крупное 1960: 73-74, 423; Крупное 1971: 53, 94.
144 Равдоникас 1990: 104.
145 Плетнева 1967: 161.
146 Такой обычай зафиксирован, например, в Урсдонском ущелье - боковой ветке Алагирского (ОРФ СОИГСИ. Отделение истории, ф. 6, оп. 1, д. 21: 31).
147 Доде 2001: 70, 99; Чибиров 1984: 192.
148 Архив Института археологии РАН. Р-1, № 3097: 18.
149 Архив Института археологии РАН. Р-1, № 3097: 14-15. Один из ножей назван "короткой однолезвийной саблей западноевропейской работы скарамасакс типа XII в.".
150 Кузнецов 1990: 77; Кузнецов 1977: 132. Соответственно, определяется только нижний порог датировки.
151 Кузнецов 1990: 98-99.
152 Лолашвили 1971: 60.
153 Тогошвили 1990: 38.
154 Кузнецов 1977: 132-133. В работе 1990 г. исследователь этот вопрос не затрагивает.
155 Например, склеп около селения Мацута в Дигории, принадлежавший какой-то местной семье и построенный видимо не ранее XVII века, к середине XIX столетия почитался, как могила легендарного нарта Сослана, став дзуаром. Возможно, что род, владевший этим типовым склепом-"обай", вымер, из-за чего принадлежность памятника забылась. Вспомним и образ царицы Тамар, с которой связывали множество сооружений, не имевших к ней ни малейшего отношения. Примеры можно продолжать.
156 ОРФ СОИГСИ. Отделение истории, ф.6, оп. 1, д. 20: 41.
157 Е. Г. Пчелина полагала, что место было приготовлено для царицы Тамар (Архив Института археологии РАН. Р-1, № 3097: 22).
158 Беляев 1996: 34-39 и далее.
159 Калоев 1971: 202, 207-208.
160 Кстати, цари на портретах византийского времени всегда резко выделяются своими облачениями. Мне известно только одно изображение правителя Осетии, но на нем - именно царские лоратные одежды. Речь идет о плите алтарной преграды пер. пол. XI в. из знаменитого монастыря Зедазени в Кахетии (в экспозиции Государственного музея искусств Грузии). На плите помещены две фигуры с нимбами (правда, голова осетинского царя утрачена). Как указывает И. Ф. Николеишвили, которой принадлежит атрибуция этих портретов, "рельефная композиция представляет собой как бы иллюстрацию такого важного политического события страны, как заключение дружеского союза между царем Кахетии Квирике Третьим и царем Осетии Урдуре. Об этом выразительно свидетельствует и жест пожатия их рук. Согласно историческим данным, взаимная деятельность этих царей определяется временем с 1014 по 1037 гг." (Николеишвили 1998; Николеишвили 1992: 144-150). В лоратных облачениях чаще всего изображались грузинские "цари-царей", имевшие жалованный наследственный титул кесарей (в византийской светской иерархии занимавший второе место после императорского титула), сербские крали и деспоты, цари Болгарии и т. д.

Белецкий Д.В.

Печатается по изданию: Историко-филологический архив, №2, Владикавказ (Дзæуджыхъæу), 2004 г.

При подготовке публикации на Alanica были учтены допущенные в издании опечатки.
Качество иллюстраций соответствует качеству иллюстраций в издании.

© OCR - Карсанов Т.М. 2007

• < Назад
• Вперёд >